Книга Верхние и нижние, страница 5 – Галина Калинкина

В нынешнее воскресенье на поминный обед за столом соберётся более двадцати человек. Будет марочное вино и наше грибовское блюдо: особой проморозки маринованные осетровые хрящи, к тому же лагман из стерляди с домашней лапшою, суп из фазана, паюсная икра с зелёным лучком поверху, белый амур в мочёной рябине, студень из севрюги, брюшки судака в сливках, сазаньи котлеты под устричным соусом, телятина с белыми грибами и запечённая баранина с острым перцем, демьянки под сыром, семь сортов пирогов с разной начинкой, бисквит с абрикосом и черешневым вареньем – всё как полагается при аппетитной подаче. Подчеркнуть требуется торжественный день, семейную титульную дату. Наконец-то комнаты огласятся детскими голосами. Люблю живую суету. Четверо птенцов могут разнести дом несмотря на то, что двое из них лишь ползают, а двое едва научились ходить и болтать. И пускай. Это грибовский род, корешки грибницы нашей. Как заведёшься с ними в кошки-мышки играть или в ладушки, так не остановить – больно весело.

Двадцать человек снова соберутся, но как прежде не будет. Без тебя ничего прежнего не будет, душа моя Агница. Ты теперь живёшь отсюда так далеко, что всюду. И я намедни захлёбывался от нежности, когда с полки шкафа вдруг выпорхнул твой газовый шарфик и медленно планировал к моим домашним туфлям. Ах, как быстро я его поднял и страстно прижал к губам… Готов был расплакаться, хотел слёз умиления, чтоб хоть чуть-чуть помягчел камень в груди, да за дверями послышался задушенный голосок Манечки. Когда я работаю в кабинете, дома ходят на цыпочках. Это дурно. Надо прекратить. Они нарочно не оставляют меня одного всегда, как приближается чёрная дата августа.

Какую же боль причиняют мне твои вещи: ажурные перчатки, черепаховый гребень, брошь из розовых топазов. Даже от взгляда на них больно. А расстаться с памятью вещей никак не решусь. Молчание, голод, одиночество и бессонница есть самые необходимые состояния сейчас для меня. Монашеское состояние. В скит бы. В аскезу. Но дочка пока при мне.

Post scriptum. Чуть разбавляют мою тишину вести с Большого двора. Сегодня все обсуждают мочку правого уха.

Огонёк в ванной комнате под струёй нестерпимо горячей воды отмыла руки от глины. Вернувшись к себе в кабинет, точнёхонько над кабинетом отца, опустила засученные рукава, принялась осматривать сегодняшнюю работу. Манечка прибралась возле гончарного станка на верхней террасе и помогла хозяйке снять заляпанную глиной белую тунику с тесёмками на спине. На низком подоконнике в тени подсыхали два кувшина. Канареечные трели и августовская неуёмная солнечность лишь прибавляли удовольствия дню.

— Молочник Тасе подарю, а крупник кому бы? – Агния оглядывала горловины изделий, довольно закусив нижнюю губу.

— Так Евлампии отдайте, – подсказала Манечка, держа в руках складной табурет, ветошь и грязную тунику.

— Вот совет! Ей ни за что! Засмеёт. Её нынче известная скульпторша лепит – что уж мои кувшины.

— А-а-а… Кикимору лепит…

Обе прыснули со смеху, вспомнив недавний слух, просочившийся на Малый двор со двора Большого. Посмеяться девушки горазды, но не зло и обидно, как Лампа, Илюшина обожаемая жена. Говорили, «голова» Евлампии выходит мёртвой и с черепом старухи. Будто бы скульпторша Голубкина мучает модель больше двух месяцев, терпит её капризы, приноравливаясь и всё никак не в силах окончить работу.