Книга Верхние и нижние, страница 87 – Галина Калинкина

— Ну зачем же со мной? С Тасей Голофтеевой.

В голосе Агнии послышались недовольные нотки: как посторонний человек может думать о ней дурно? Впрочем, знающий всегда стыдится больше того, чего незнающий в нём даже не подозревает.

Ртищев загнал мотоциклетку за ворота Большого двора, прислонил к каменной ограде и повесил на длинный рог руля корзину. Громко свистнул кому-то в сгущающуюся темноту двора.

Гуляли вдоль Яузы. Смотрели, как мосты плывут на рейде в редких фонарях набережной, потом в свете ранней луны. Прошли Госпитальный мост, Лефортовский, Салтыковский, Таможенный…

— Так мы и до Андроникова виадука дойдём, а там и до Москва-реки. А вы, должно быть, устали в хвостах. Повернём назад?

Перешли мостом на другую сторону реки и тронулись обратно к себе в Яузскую слободу высоким берегом. Агния полюбопытствовала, чтобы прервать неловкую паузу:

— А где вы проживаете? Я не про флигель Большого дома, а про семью вашу. Ведь есть же у вас семья?

— Дом матери и сестёр у Старо-Калужского тракта, знаете Андреевский монастырь в Пленницах? Нет? Красивые места. Река Кровянка, Воробьёвы кручи, Ноева дача, Мамонова дача, не знаете? Нет? Да как же, старинные сады, историческое место.

— Далеко.

— К нам туда трамвай четыре года как пустили, одну ветку.

— Не наездишься.

— А я и езжу редко. То на метеостанции заночую, то во флигеле.

— Странно как, мне о вас говорили только, что отставки попросили из секретарей. И даже не знала, в Москве ли…

— А я, напротив, про вас наслышан. Вы много в госпитале работаете, сперва уходить хотели, а потом свыклись и даже, кажется, нравится. И больше не занимаетесь акварелью. И гончарное дело забросили. А ведь у вас талант к тому.

— Если бы такой талант, как у Голубкиной, тогда бы продолжать. А у меня любительский интерес… кустарщина…

Ртищев резко остановился, сбившись с шага. Уставился вниз на воду.

— Это она!..

— Кто же?

— Вы напомнили.

— Но кого?!

— Сегодня с утра на Сухаревскую толкучку забежал, сменять требовалось бельё… И вот вижу на углу Даева переулка и Сретенки женщину, лицом знакомую. Знаете, бывает, увидишь человека, а не узнаёшь. Потом мучаешься, кто же, кто.

— Да, из головы не выходит, пока не вспомнишь.

— Она сперва стояла, прислонившись к стене у входа в кинотеатр «Одеон». А потом пошла быстро-быстро, будто на что-то решившись. А я уже не мог оторваться, шёл за ней. Думал, может, сама меня узнает, и перестану мучиться загадкой её внешности. Лицо такое угасшее, умученное и, кажется, прежде сроку осевшее. Но она меня не узнавала, даже не смотрела в мою сторону, как, впрочем, и вокруг.

Снова вернулись к Салтыковскому мосту. Ртищев задумчиво поднял камень, бросил в воду. Вода глухо булькнула и затихла во тьме. Двинулись дальше, и он продолжил:

— Женщина сквозь толпу обошла букинистов, они там повсюду, во всех переулках вокруг площади, потом прошла скобяной ряд, рыбный, мясной и на «обжорке» остановилась. Отдала что-то мелкое, кольцо или камею, лоточнику, и тот предложил ей горячих котлет. От них шёл пар.

— Так вы догадались, кто это?

— Я так и не узнал. А вы мне сейчас напомнили. Это Анна Семёновна Голубкина.

— Та самая? Что лепила «голову» нашей Лампы?..

— Да, тогда ещё скандал вышел.

— Папка утряс, выкупив, и пряталась «голова» на чердаке… А что же такого, покупает женщина котлеты домой…