Книга Я к Вам пишу..., страница 22 – Лёля Фольшина

Еще маменька отписала, что на лето – аккурат после Троицы – уедет она в Чернышевку. Писали Вы, что и у Вас именьице под Смоленском, вроде даже название говорили в первую нашу встречу и единственную, да только запамятовал я. Боборыкин Дмитрий Николаевич, батюшки моего друг давешний, он сосед наш, может, знаете. Больно хорошо было, коль он знакомцем Вашим али матушки Вашей покойной окажется. Он в наш дом вхож давно, и маменька его уважает. Он и познакомить может Вас с нею. Вот радость мне была бы. А то, хотите, я ему сам отпишу. Он старик добрый, воспитания екатерининского, вольного, слова не скажет и не подумает дурного ничего, это я обещаю. Но ничего без Вашего ведома предпринимать не стану, как Вы решите, так и отпишите мне. Ваш покой мне всего дороже.

Какие погоды на Москве нынче? Чай, жара стоит, аль дождливо? Я дождь страсть как люблю. Помню еще в усадьбе, мальчонкой , под дождь всегда выбегал с черного крыльца и носился, пока маменька не заругает. А потом, уже в городе, в корпусе, коли дядьки не было поблизости, открывали окна и на подоконник садились, смотрели на стену водяную. Это ж какая силища природная, столько воды, мощь какая, красота одним словом. Мы и мальцами с братцем никогда грозы и дождя не боялись. А сестрица страшилась грозы. Мы все над Марьюшкой подтрунивали. А она , может , и правильно страшилась – от молоньи и погибла. Давно это было, а как гроза сильная начнется, молоньи, гром, часто я, коль глаза закрою, Марьюшку вижу. Почему она тогда по ягоды одна ушла, Бог весть. Только под деревом схорониться решила, а в него как раз и попало. Она как живая была, Марьюшка. Маменька поверить не могла, что умерла. Как она тогда плакала и убивалась, руки на себя наложить хотела, насилу откачали. Как вы про сестрицу написали, что от глотошной скончалась, так и я про Марьюшку вспомнил. Батюшку попросил в синодик записать всех Ваших – и братца, и сестер , и маменьку. Помоги Господь, отец Петр помолится, Царствие Небесное родным нашим.

Вот писали Вы давеча, что все о грустном, а мне о радостном поведать хотелось, чтоб повеселить Вас там на Москве, а выходит, и сам я все более о грустном пишу. Как говорится – начал за здравие, а кончил за упокой. А ведь, коли посмотреть здраво, радоваться надо и за ушедших наших. Они у Господа сейчас, и хорошо им там. Покойно и радостно. Вот братец Ваш, Ванечка, писали Вы, мир в душе потерял , как с Кавказа вернулся, а потом и образ человеческий, как пить начал. А теперь-то он у Господа, и верится мне, что в кущах райских пребывает как герой войны. Нет его вины в том, что так случилось – слаб человек, против пагубных привычек ох как слаб, это мне и отец Петр сказывал, да и в книгах, что я у него читать брал, тоже написано – слаб человек и немощен. Только немощь свою преодолеть надобно, а не лелеять. Вот преодолеет человек немощь – за то ему награда от Господа сыщется. Какая? Да каждому своя. Я вот считаю, что общение с Вами – награда моя. Только награда незаслуженная. Не мог я ничем такую награду заслужить – авансом Господь мне свои милости раздает. А я радуюсь и благодарю. И на душе легче становится. Раньше все больше роптал, а сейчас благодарить стараюсь. Жизнь-то она как повернулась – все у меня было, и карьера завидная, и друзья, и в войне с Наполеоном выжил, почитай , и ранений тяжких не было, и награда, и чины, все было, а ничего не осталось. Сам я жизнь свою загубил, и маменька теперь вот почти без средств. Оба мы с братцем много крови ей попортили, каждый по-своему. Братец мой Петруша к картам пристрастился и как-то в одночасье спустил все – и пулю в лоб. Только рука в последний момент дрогнула, жив остался. Выходили доктора, но умом Петруша тронулся – не помнил ничего и никого не узнавал. Два года так мучился, и маменька с ним, отца-то уже на свете не было, я в походе Заграничном, маменька одна с Петрушей была. Ну и не углядела она ли, сиделка ли, опия Петруша выпил весь флакон. Я даже на похороны не успел.