Книга На осколках разбитых надежд, страница 386 – Марина Струк

Наверное, Биргит не хотела бы видеть никого из остработников на похоронах Руди. Но Лена не могла не пойти, чтобы проводить мальчика в последний путь. Конечно, погребение не было похоже на те, что видела Лена прежде, но оно все равно напомнило ей похороны маленькой Люши. Пусть не было ни цветов, ни молитвы над глубоким жерлом могилы. Даже могила у Люши не была своя — ее пришлось подхоронить к могиле папы на Кальварии. Лене пришлось тогда самой помогать старику-сторожу копать землю — город уже заняли немцы, и улицы опустели из-за страха перед оккупантами. Лена бы и сама осталась тогда дома, но разве у нее был выбор?

Кто теперь будет ухаживать за этой общей могилой? Узнает ли когда-нибудь Коля, где ему суждено будет оплакать смерть своего ребенка? И тут же пришли другие мысли, не менее тяжелые, когда вспомнила, что у мамы вообще нет могилы. Что стало с ней, с мамой? Убили ли ее газом в душегубке на колесах? Или расстреляли за городом? Понимала ли она хотя бы долю происходящего? Было ли ей страшно?

Мама… Мамочка… Как же все смешалось сейчас, мама. Я одновременно и сочувствую Биргит, почерневшей от горя из-за потери последнего сына, и ненавижу ее. Потому что понимаю, что именно такие, как она, убивали и убивают без сожаления и мук совести. И неизвестно, когда все это закончится…

Смерть маленького Руди сильно ударила по Иоганну, особенно тепло относившегося к мальчику. Ему сказали спустя несколько дней после похорон, когда скрывать причину его долгого отсутствия уже было совершенно невозможно.

— Я рекомендую настоятельно отправить его в лазарет под наблюдение врачей, — посоветовал доктор после очередного осмотра встревоженной состоянием брата баронессе. — А потом я бы отправил его в какой-нибудь санаторий на водах. Еще один всплеск эмоций — неважно каких — просто убьет его. Поберегите его, если хотите, чтобы он увидел конец войны.

— Я хочу, чтобы ты мне писала, Воробушек, — попросил Лену Иоганн, когда она собирала в чемодан его одежду и книги, которые собрала по его списку в библиотеке. Она удивленно взглянула на него, услышав эту просьбу.

— Нам разрешено писать только раз в месяц, — напомнила немцу Лена. — И запрещено ходить на почтамт самим.

— Я договорюсь с Гритхен, не думай об этом. И оставлю тебе письменный набор… Нет! Лучше приходи сюда, в мои комнаты. Здесь тебе никто не помешает, — решительно заявил Иоганн, улыбаясь ей. Лена заметила, что эта улыбка вышла какой-то усталой, и что у него дрожат мелко ладони. Доктор прав — немец вдруг резко сдал в последние месяцы, и она вдруг испугалась, что потеряет его тоже. Руди, Айке и Иоганн, помимо Рихарда, были единственными немцами, которые относились к ней дружески в Розенбурге и к которым она сама чувствовала странную теплоту и расположение. А Иоганн, к тому же, мог защитить ее при случае от гнева и нападок Биргит. Поэтому последние слова шли от самого сердца, когда она обратилась к нему, прежде чем выкатить коляску из комнаты:

— Поправляйте свое здоровье и поскорее возвращайтесь к нам.

— О, Воробушек! — растроганно сжал ее ладонь Иоганн, а потом вдруг потянул к себе и обнял крепко на какие-то секунды. — Ты тоже тут береги себя и не дразни лишний раз ни Гритхен, ни госпожу Аннегрит, договорились? И еще одна просьба… Я оставляю свой альбом здесь, в Розенбурге. Не хочу тащить его с собой, чтобы не прослыть старым чудаком. Или вдруг просто не смогу… Когда будут приходить газеты, и если там будет что-то о Фалько, то прошу, вырежи для меня заметку и вклей ее, ладно? Можешь смеяться, но мне кажется, что пока этот альбом ведется, Фалько вернется на землю… Глупо, конечно, но вот такая причуда у старика.