Книга Коннемара, страница 192 – Николя Матье

— А еще, друзья – рядом с пультом диджея стоит вазон, если кто хочет подбросить деньжат.

— И голосуйте по уму! – встрял Дидье, старший брат-холостяк, уже порядком набравшийся.

Кого-то это позабавило, а кого-то не очень.

Дело в том, что, с тех пор как Марин Ле Пен прошла во второй тур, эту фразу повторяла, как мантру, вся страна. В прессе, в соцсетях, на телевидении – деятели всех мастей и лидеры общественного мнения на перебой обсуждали причины этой беды и распекали за нее всю нацию. Мэр Корнекура, даже будучи беспартийным и далеким от большой политики (якобы), тоже высказал свое мнение после свадебной церемонии. «Нужно дать злу отпор, ради Республики и наших детей, нельзя играть с огнем, тем более когда взгляды всего мира направлены на Францию, хотя, конечно, надо было давно прислушаться к недовольству людей, вникнуть в их трудности» и т. п. Собравшиеся из вежливости послушали его и стали потихоньку расходиться из зала, шепотом переговариваясь. Старики были особенно встревожены ситуацией, хотя их будущего происходящее мало касалось. Напротив, молодежь, особенно ее мужская часть, испытывала своего рода злорадство. Было чертовски круто наблюдать за паникой в верхах и слушать испуганный лепет толстосумов. Настал их черед почувствовать, как земля уходит из-под ног. Последние две недели привычный порядок вещей буксовал, словно все реки обратились вспять.

Даже на свадьбе, как и в любом собрании, невозможно было долго избегать этой темы. Мозги у всех кипели от опросов, головы были переполнены анализами и цифрами. Эта бесконечная выборная кампания довела до ручки весь народ. Но внутри этой грандиозной борьбы за умы избирателей окопалось столько же мнений, сколько на свете есть французов. Одни слушали дебаты между турами, другие нет. Были те, кто не пропускал ни единого выпуска новостей, и те, кто не смотрел их вовсе. У Макрона имелись фанаты, у Ле Пен – сторонники. Активисты упорно держались каждый своей делянки. Ниши, варианты, отдельные группки, индивидуальные предпочтения безостановочно множились под микроскопом аналитиков, лукавящих, что понимают суть вещей. Доброхоты возлагали надежды на образование, ресурсы, время, внимание к людям. Циники же видели лишь упадок, разложение, регресс и пропагандировали суровые контрмеры. Скептики вообще ни во что не верили. Неисправимые оптимисты в который раз грезили о призрачном обновлении. Пребывание по ту или иную сторону каждой из межевых линий, обоснованное, как считалось, моральным выбором, на самом деле скорее зависело от происхождения и места проживания, от уровня образования и достатка; фанатичные борцы высказывали отвращение к лагерю противника, получая симметричный ответ, и все были в равной мере убеждены, глубоко несчастны и преисполнены уверенности. Страна превратилась в чудовищную скороварку, готовую взорваться – столько лет в ней томилось чудовищное рагу из отрицания и глухоты, горестей и боли, боязни завтрашнего дня и неизлечимой ностальгии. Каждый божий день шла речь о мусульманах, о Европе, реже – об экологии, без конца о деньгах, о долге, который, переходя в частную плоскость, становился личной трагедией, не дающей спать по ночам тем, кто ни разу в своей жизни не уходил по деньгам в минус. Но, по большому счету, всех интересовало только одно – чтобы мир был скроен по их лекалу и находился на ручном управлении, защищенный от каких бы то ни было поветрий, и чтобы на этом плотике, так или иначе, в итоге остались только свои. И приверженцы открытости, пусть на первый взгляд такие объективные и позитивные, на деле тоже лишь огораживали свой идеальный остров, гостеприимный лишь теоретически, доступный каждому лишь в мечтах. Что же касается гипотетических сторонников изоляции, они, как правило, метались между потребностью в тихой гавани и грезами о реванше.