Книга Тебе никто не поверит, страница 121 – Майарана Мистеру

— За три дня до свадьбы, — сказал он, — она пришла ко мне сама. Встала вот тут, где ты стоишь. Белая была, как мел, а подбородок задран, вот как у тебя сейчас. И говорит. Я должна тебе сказать одну вещь, Литар. Скажу, и если после этого свадьбы не будет, я пойму и приму. Но врать тебе я не стану ни в чём и никогда, поэтому смотри.

— И показала?

— Сначала ей пришлось меня успокоить, потому что я начал требовать имя смертника, ведь подумал о предательстве. — Отец покачал головой, глядя куда-то поверх меня, в тот день. — А потом сняла вот этот самый камень, и я минуты две смотрел, как у неё над ладонью темнеет воздух. Знаешь, что я почувствовал? Не страх. Мне тогда даже обидно стало, что она могла подумать про страх. Я почувствовал, что мне доверили самое дорогое, что у человека есть. Голову. Жизнь. Одно слово в нужное ухо, и её бы не стало, и она вложила это слово мне в руки за три дня до свадьбы, чтобы я успел отступиться. — Он посмотрел на меня. — Я, разумеется, немедленно сделал ей предложение второй раз. Она сказала, что я болван, и разревелась. Единственный раз на моей памяти.

Я стояла и боялась дышать, чтобы он не остановился.

— Она всю жизнь его прятала, лисёнок. Весело, словно это подарок, спрятанный до срока. Говорила, дар у неё маленький, смешной, слушать камни да чуять пустоту, воевать таким не пойдёшь. Я иногда забывал на месяцы, что он вообще есть. А потом она вдруг останавливалась посреди прогулки и говорила, что северная стена скучает. — Он усмехнулся снова, и усмешка на этот раз вышла с трещиной. — Я так и не спросил, что это значило. Всё думал, успею.

Часы отстучали половину. Отец поднялся, одёрнул сюртук, и лицо его закрылось наглухо, будто дом к зиме.

— Карета подана, — сказал он. — Пора, Лиссандра. Это нужно досмотреть до конца.

* * *

Площадь гудела.

Толпа собиралась с рассвета, над лотками плыл пар горячего чая с гвоздикой, и гул над площадью стоял тот же, который я слышала в прошлой жизни с другой стороны, из повозки. Ничего в нём не изменилось. Люди всё так же лезли на тумбы, сажали детей на плечи, торговали с лотков горячим чаем, и над всем этим возвышался помост из свежего дерева.

Только всходить на него сегодня предстояло другим.

Для знати отвели места на галерее суда. Отец держал меня под руку, спина у него была каменная, и знать расступалась перед нами с поклонами, глубина которых с появлением в моей жизни Рэйнда выросла безобразно.

Полгода назад эти спины в мою сторону не гнулись вовсе. Что делает с людской осанкой одно чудовище в семье, уму непостижимо.

Рэйнд ждал нас у колонны со своей чернотой вместо глаз, и вокруг него пустовало шагов пять пространства, которого никто не решался заполнить. При виде меня чернота потеплела. Как я это различала, я объяснить не сумела бы. Различала, и всё.

— Маленькая леди. — Он коротко поклонился отцу, отец так же коротко кивнул в ответ. — Восемнадцать. Прекрасный возраст. В восемнадцать я осадил свой первый город.

— Надеюсь, продолжения не следует.

— Продолжение следует вечером. Я обещал имениннице ужин.

— Ты как? — тихо спросила я отца, когда мы сели.

— Досмотрю, — сказал он. — А ты держись за меня, если что. Я теперь крепкий.

Кондара вывели первым.

Его я не узнала. От герцога осталась серая согнутая тень, которую вели под руки, и фальцет его умер где-то в подвалах инквизиции вместе с герцогским достоинством. Он не смотрел на толпу. Он вообще, по-моему, уже ни на что не смотрел. Приговор он выслушал, кажется, с облегчением.