Книга Тебе никто не поверит, страница 80 – Майарана Мистеру

Я вздохнула, вспомнив, как на суде он умолчал о том, что могло меня спасти.

— Дорогой, — мягко вступила Кардина, и я в который раз подивилась её выдержке. — Может быть, девочка права. Времена нынче беспокойные, а замужество, приданое, самостоятельность... Всё это ближе, чем нам с тобой кажется. Пусть попробует на малом. Каменоломня, да простит меня Исток, не то хозяйство, которое можно испортить сильнее, чем оно испорчено.

Она держала уговор, и от того, как тепло и искренне это звучало, у меня по спине тянуло холодком. Когда-нибудь она с той же искренностью будет говорить обо мне совсем другое.

— Тогда позволь мне его попробовать. — Я накрыла его руку ладонью. — Папа. Помнишь, ты рассказывал, как мама различала камень на ощупь? Как старые мастера ей божились? Я стояла там, на верхней площадке, и у меня было чувство, что я вернулась в место, где уже была. Хотя я не была там никогда. Мне снится это место, папа. Мама водит меня по нему за руку, и я просыпаюсь с таким чувством, будто она хочет, чтобы я что-то сделала. Не смейся.

— Я не смеюсь, — тихо сказал отец.

— Я не прошу отдать мне всё и уйти. Мэтр Ольмер останется при сметах, Гарт при работах. Я прошу право решать и бумагу, по которой мои решения будут исполнять. Если через месяц ты увидишь, что я гублю дело, ты порвёшь эту бумагу, и я слова не скажу. Но дай мне месяц. Мамино дело умирает, папа. Я хочу попробовать его удержать.

Отец смотрел на меня долго. Потом на Кардину, которая как раз подкладывала ему жаркое с лицом безмятежной жены, уставшей от хозяйства. Потом снова на меня. В его глазах боролись страх, сомнение и теплота, с которой он не мог бороться, потому что мама смотрела на него сейчас моими глазами.

— Месяц, — сказал он наконец и ткнул в мою сторону вилкой, строго, как в детстве, когда я таскала варенье. — Один месяц, лисёнок. И при первой же жалобе Ольмера...

— Жалоб не будет.

— И чтобы Дорд возил тебя туда и обратно засветло!

— Слово.

— И... — Он поискал третье условие, не нашёл и махнул рукой. — Бумагу составим завтра у поверенного. Исток свидетель, твоя мать сейчас смеётся надо мной. Она всегда говорила, что я не умею тебе отказывать.

— Она была очень умная женщина, — светло сказала Кардина, и только я услышала, каким металлом выстлано это «была».

* * *

У поверенного всё прошло буднично до смешного. Сухонький старичок зачитал бумагу вслух, отец подписал, приложил печать, крякнул и сказал, что чувствует себя так, словно выдаёт меня замуж за каменоломню. Поверенный вежливо посмеялся. Я тоже.

Про себя я отметила, что в прошлой жизни этот сухонький старичок заверял опись моего имущества для конфискации, и веселье моё от такой мысли сделалось только искреннее.

Через два дня я приехала на каменоломню полноправной хозяйкой. Не по завещанию пока. По доверенности, составленной по всей форме, с отцовской подписью и печатью дома Ваэль, и эта бумага лежала у меня в папке рядом с копией для конторы.

День выдался ясный, звонкий, с первым морозцем. Знакомо запахло известковой пылью и дымом кузни, серая чаша внизу дымилась от дыхания сотни людей, стучали кайла, у кузни привычно звенело железо.

По дороге от ворот к конторе меня провожали взглядами. Работа не останавливалась, но я чувствовала эти взгляды спиной, десятки взглядов, любопытных, оценивающих, недоверчивых.