Книга Тебе никто не поверит, страница 77 – Майарана Мистеру

— От Тома, — сказал он тихо, глядя мимо меня, на лоточника. — Слово в слово велел. Люди герцога трясут трущобы. Свои, тихие, без мундиров и бумаг. Ходят по ночлежкам, по скупщикам, по старым норам. Платят за языки серебром, а за молчание ломают пальцы. Вчера дошли до Сивого оврага. Это два квартала от нас, госпожа.

— Том? Дети?

— Пока целы. Сидим тихо, наружу не работаем. — Крис сглотнул. — Только тихо сидеть дорого, госпожа. Запасы едим, а не пополняем. Том велел передать. Уговор помнит, слово держит, но сроки поменялись. Ему нужно увозить всех из города, а на это нужно то, что вы обещали. Всё, что обещали. И скоро.

— Насколько скоро?

Крис помолчал. За его спиной лоточник голосил про атласные ленты, кумушки уже мирились, полуденное солнце грело ярмарочную толчею, и весь этот сытый мир не имел никакого отношения к мальчику в чужой куртке. Он впервые посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в них то, чего не должно быть в глазах ребёнка.

— Том сказал так. Дети ждать умеют, госпожа. Герцог не умеет.

Слова Тома я увезла с ярмарки, словно занозу под кожей. Дети ждать умеют. Герцог не умеет. Всю обратную дорогу они ныли во мне на каждом повороте, и к воротам особняка я подъехала с готовым решением.

Ждать больше было нельзя и мне.

С украшениями я определилась той же ночью. Серьги, оба браслета, жемчужную нить и два кольца из трёх я отобрала, завернула в тёмный платок и спрятала до времени. Продавать их предстояло через чужие руки, и чьи именно, я уже примерно понимала. Но это была забота ближайших дней. Сегодняшняя забота была крупнее.

План созревал во мне давно, с самой каменоломни, и всё это время я гнала его прочь, потому что он был опасным, наглым и непоправимым. Одно дело собирать чужие тайны по крупицам. Совсем другое дело выложить их на стол. Тайна, о которой узнала жертва, перестаёт быть оружием засады и становится объявлением войны. Обратной дороги после такого нет.

Но у меня и не было обратной дороги. Ни в одной из жизней.

Той ночью, на помосте, мачеха наклонилась к самому моему уху и прошептала четыре слова, которые я унесла с собой в темноту и принесла обратно. Тебе никто не поверит. Она была права. Мне, растрёпанной девчонке с петлёй на шее, не поверил никто. Только с тех пор кое-что изменилось, матушка. Теперь за меня будут говорить цифры и даты, записанные ровным почерком на хорошей бумаге. Бумаге верят охотнее, чем девчонкам. Это я тоже усвоила на помосте.

Вечером, заперев дверь и отослав Деб, я села за письменный стол и писала письмо. Долго, начерно, потом набело, убористо, без единого лишнего слова. Даты. Суммы. Имя ювелира с Монетной улицы. Имя менялы у восточных рядов. Наёмная карета без герба через два дня после открытия врат. Всё, что я унесла в памяти из приватной комнаты, легло на бумагу ровными строками, и от этих строк веяло холодом даже на меня.

Письмо я запечатала без герба и подписи и спрятала в библиотеке, в толстом томе проповедей, который в этом доме не открывали со времён моего детства. Том стоял на верхней полке, между житиями и травником. Место было надёжное. Благочестивые книги в нашем доме читала только пыль.

Черновики я сожгла в камине до последнего клочка.

Потом я долго сидела у огня, смотрела, как расползаются в пепел серые хлопья, и репетировала завтрашний разговор. С Кардиной нельзя было идти на ощупь. С Кардиной нужно было знать наизусть каждую реплику, свою и её, на три хода вперёд, как в шахматной задаче из отцовского журнала.