Книга Коммуналка, страница 38 – Валерий Шарапов

Беспокойство Клавдии, обычно размытое и направленное на всё и сразу, вмиг обрело точный фокус. Пальцы, до этого просто сцепленные на груди, начали судорожно теребить пуговицу на воротнике халата. Ее взгляд прикипел к лицу Никитина с таким отчаянным, вопрошающим выражением, будто она пыталась прочесть там одно-единственное имя: «Зубков». Все ее мелкие хозяйственные тревоги разом испарились, оставив липкий, холодный ужас. Тот, кто сидит здесь, за столом, рано или поздно поднимет старые дела. Он прочитает, он узнает, чья подпись стоит на том пожелтевшем от времени листке бумаги.

— Матвей… — сорвался с ее губ едва слышный шепот, который утонул в тишине.

Капитолина была единственной, кто не изменился в лице. Она по-прежнему сидела прямо, как на приеме у королевы. Но дым от папиросы в ее мундштуке истончился и сошел на нет — она забыла затянуться. Столбик пепла, достигнув немыслимой длины, наконец обломился и бесшумно упал на шелк драконьего халата, оставив серое, грязноватое пятнышко. Ее тяжелые веки чуть дрогнули. Она вспомнила все: свои вечерние разговоры с этим тихим «кладовщиком», свои ностальгические рассказы о прошлом этой квартиры, о людях, которые здесь жили и умирали… Обо всем, что в протоколе допроса могло превратиться из горькой памяти в прямой мотив. Ее гордость, ее единственная защита, впервые дала трещину.

И в этот момент, в оглушительной, звенящей тишине, в дверном проеме на долю секунды мелькнуло лицо Зины, соседки из комнаты напротив. Оно было белым как полотно, с искаженными от ужаса чертами. Ее глаза, встретившись с глазами Никитина, расширились, и она тут же бесшумно исчезла, словно привидение. Для нее это открытие по какой-то причине тоже стало катастрофой.

Варя чувствовала себя ужасно. Под взглядами всех этих испуганных, растерянных людей она словно горела в огне. Будто по мановению волшебной палочки она из серой мышки превратилась в жену следователя и теперь стала частью карающей, всезнающей силы. Сейчас она хорошо понимала смысл утренних слов мужа. Это был не просто конец их легенды. Это был конец их прежней жизни.

Ледяную тишину расколол приглушенный, с едва заметными нотками иронии голос Осокина:

— Теперь, значит… будут допросы… И, надо понимать, обыски?

Эта фраза материализовала общий страх. Обыски! Это слово для многих было страшнее допроса. Оно означало, что их жалкий, нищий быт вывернут наизнанку. Что чужие руки будут рыться в их белье, перетряхивать сундуки, заглядывать под матрасы. И у каждого, кто сейчас сидел за столом, было что прятать. Не обязательно краденое. Просто свое. Тайное. Стыдное. Порочное.

Никитин обвел их холодным взглядом.

— Обыски будут, — сказал он обыденным голосом. — У всех. И допросы тоже. Теперь по-настоящему. Праздник кончился. Начинается работа.

— Ну, спасибо тебе, сосед… — произнес Коркин, вылил до конца из бутылки портвейна в стакан и залпом осушил его.

За окном не было видно ни звезд, ни луны — лишь глухая, бездонная темень, в которой изредка вспыхивали и гасли фары редких автомобилей. В комнате Никитиных царила такая же непроглядная темнота, но сон не шел ни к Варе, ни к Аркадию. Они лежали рядом, не касаясь друг друга, каждый в своей ледяной скорлупе бессонницы. Сырой воздух, проникающий внутрь с улицы через форточку, казалось, звенел от напряжения, скопившегося за вечер.