Книга Коммуналка, страница 40 – Валерий Шарапов

— У вас все в порядке? Откройте! — уже громче потребовал Аркадий.

Молчание. Уже не осталось никаких сомнений, что запах гари идет из этой комнаты. Не раздумывая больше ни секунды, Никитин навалился на дверь плечом. Старый шпингалет не выдержал и с треском отвалился.

Никитин ворвался в комнату. В нос ударил густой, удушливый дым. Окно было распахнуто настежь, и холодный осенний ветер гулял внутри, раскачивая занавески. Едва освещенная уличным фонарем, посреди комнаты стояла Капитолина. Она была в своем неизменном шелковом халате, но неподвижна и бледна, как покойница. Никитин шагнул к ней и схватил ее за плечи. Женщина испуганно вскрикнула, расставила руки в стороны, будто пыталась прикрыть собой что-то тлеющее на полу.

Никитин отстранил ее. На стертых паркетных досках, прямо у ее ног, догорали листы бумаги. Небольшой язычок пламени уже пожирал последний уцелевший уголок. Никитин схватил стоящий на столике тяжелый графин с водой, плеснул на пол. Раздалось шипение, и вверх взметнулся клуб пара с запахом мокрого пепла.

Все было кончено. Никитин присел на корточки. От бумаг почти ничего не осталось. Лишь черный, хрупкий пепел да несколько обугленных фрагментов, на которых можно было разобрать отдельные печатные буквы. Он осторожно взял один, самый крупный, потянулся рукой к включателю торшера. Вспыхнул свет. Никитин поднес уцелевший фрагмент к лампе. Это было всё, что осталось от официального бланка.

«…абилитации Зубкова Матвея Родионовича…» — вполголоса прочитал он. — «…подлежит возврату ранее принадлежавшая ему жилплощадь… метров…»

Никитин медленно повернулся к женщине. Капитолина стояла, прижавшись к стене, и смотрела на него затравленным взглядом. Ее аристократическое самообладание испарилось без следа.

— Это не я, — зашептала она, опережая его вопрос. Голос ее дрожал и срывался. — Я не убивала его… А бумагу мне подсунули. Я нашла ее месяц назад… у себя на полу… Еще до… до того, как его…

Она не закончила, но это и не требовалось.

— Вы нашли это постановление еще до смерти Зубкова, — в голосе Никитина не было ни удивления, ни осуждения, лишь холодная, спокойная констатация. — Но никому не сказали.

— Я боялась! — произнесла она, судорожными движениями пытаясь вставить папиросу в мундштук. — Я не знала, что делать!

— А сегодня решили сжечь. Почему?

Капитолина молчала, судорожно сжимая тонкие пальцы.

— Вы боялись, что я его найду у вас, — продолжил Никитин все тем же ровным голосом, который в этой продымленной комнате звучал страшнее любого крика. — Вы боялись, что если бы Матвей Родионович увидел это письмо, он начал бы требовать назад свои метры. Конфискованные метры. Которые, скорее всего, отрезали бы от вашей комнаты. А вас… вас бы отселили. Куда-нибудь на окраину, в барак. Так?

Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде она видела неотвратимость. Капитолина медленно кивнула, слезы покатились по ее щекам, оставляя темные дорожки на напудренной коже.

— Да… Да, так! Я боялась, очень боялась! Я всю жизнь прожила в этом доме! Но я его не убивала! Я не виновата в его смерти! Клянусь вам! Я не убийца!

Она твердила это снова и снова, но ее запоздалое признание в страхе, ее паническая попытка уничтожить улику, ее искаженное ужасом лицо — все говорило об обратном. Вина бывшей хозяйки этой квартиры для следователя Никитина сейчас казалась почти доказанной.