Книга Восточная прогулка, страница 88 – Марина Серова

Она появилась не сразу. Сначала был едва уловимый, не звук даже, а скорее изменение давления в воздухе, легкая рябь в акустическом поле. Будто кто-то в соседней комнате приоткрыл тяжелую дверь и упругий столб воздуха дрогнул. Потом — скрип. Но не скрип половицы. Скрип обуви по мелкому мусору, приглушенный, аккуратный, будто кто-то не наступает, а примеряется, ставя ногу на ребро, чтобы минимизировать площадь контакта и звук. Этот скрип говорил мне больше, чем десяток слов, чем любое досье. Противник не топает, не шаркает, не идет напролом, как пьяный браток или нервный любитель. Он перемещает вес. Сначала переносит его на носок, проверяя опору, потом мягко, плавно, как масло, опускает пятку, распределяя давление. Это походка хирурга, идущего в операционную. Или снайпера, занимающего позицию на крыше. Или сапера, проверяющего минное поле. Абсолютный контроль над каждым мускулом, над каждым суставом. Черт. Дима был прав на все сто. Это не просто наемник, не «стрелок» с района. Это высококлассный, отполированный до блеска инструмент, бывший спецназовец, помнящий каждую букву, каждую запятую в учебнике по скрытному перемещению в закрытых помещениях. У него нет страха, нет спешки, нет эмоций, мешающих работе. Есть только задача. И он ее методично, неотступно выполняет, считывая пространство так же, как и я. Только он ищет испуганного журналиста, забившегося в угол, а я — его. Мы играли в одну и ту же игру, только с разных сторон доски.

Мои пальцы, обхватывающие рукоять пистолета, не напряглись. Наоборот, они стали еще более расслабленными, почти вялыми, но это было обманчивое состояние пружин во взведенном состоянии. Напряжение было смертельно в такой момент. Оно сковывало, замедляло реакцию, заставляло мышцы дрожать от статической нагрузки. Нужна была податливая, живая, упругая готовность, как у кошки перед прыжком, когда каждое волокно заряжено энергией, но внешне — полная расслабленность. Я мысленно проверила положение оружия, не двигая им. Палец лежал вдоль ствольной коробки, не касаясь спускового крючка. В темноте, при резком движении, случайный, рефлекторный выстрел мог ослепить вспышкой в полутьме, выдать позицию грохотом, убить кого угодно, только не цель. Выстрел должен был быть осознанным. Единственным. Точно рассчитанным. Я мысленно прочертила сектор обстрела: от моего угла, от этой балки, до дальнего стеллажа было метров пятнадцать. Прямой выстрел, никаких препятствий, если он выйдет на эту линию. Но он не выйдет. Он не дурак. Он будет двигаться от укрытия к укрытию, используя массивные стеллажи как прикрытие, выигрывая время на оценку. Значит, придется подпустить его ближе. Очень близко. На дистанцию, где револьвер из оружия дальнего боя превращался в дубинку, а главным аргументом становились руки, ноги, локти и воля.

И тут, как назло, сквозь ледяную броню концентрации пробилась мысль об Артеме. Он сидел там, за толстой, обитой жестью дверью холодильной камеры, в полной, абсолютной темноте, сжимая в потных, замерзших ладонях тяжелый гаечный ключ — свое жалкое, последнее оружие отчаяния. Его страх был почти осязаем. Я чувствовала его сквозь стены, сквозь металл, как волну панического, живого тепла в этом ледяном, мертвом помещении. Он боялся не только за себя. Он, как это ни парадоксально, боялся за меня. Боялся, что я не выдержу, что сорвусь, что подведу, что умру, и тогда его участь будет решена. И в этом его страхе, в этой перевернутой логике жертвы, которая переживает за своего защитника, была какая-то дикая, щемящая ответственность. Он, беспомощный, запертый в ледяной клетке, чувствовал себя виноватым за то, что я сейчас рискую из-за него. Эта мысль пронзила мое ледяное спокойствие тонкой, острой, почти физической иглой. Мне вдруг отчаянно, до боли в сжатых челюстях, захотелось, чтобы он не сдался. Чтобы не закричал в самый неподходящий момент, не выдал себя судорожным кашлем или нечаянным стуком ключа о бетонный пол. Его тишина, его выдержка были теперь частью моего тактического расчета, таким же важным фактором, как толщина стен или расположение стеллажей. И я внезапно, с кристальной ясностью, поняла всю сюрреалистичность, весь абсурд ситуации: я, профессиональный телохранитель, ставший частью ржавого стеллажа, практически молилась о хладнокровии своего же клиента, запертого в ледяном ящике. Ирония судьбы была бы слишком жирной, слишком дешевой, если бы все закончилось из-за его нервной икоты или случайного чиха.