Книга Ведьмино зеркальце, страница 24 – Анна Дуплина

Силясь вспомнить, что в детстве про Лешего слыхала, Мирослава осторожно вошла в чащу. Говорили бабы деревенские, что Лешего задобрить невозможно и что он в лесу всех до смерти плутать заставляет из вредности да нрава дурного, а коль так, Мире и в лесу было не выжить. Ежели Леший играть с ней вздумает, Мирослава быстро сгинет. Развернуться да к терему бежать ей захотелось остро, но ноги словно примерзли и назад никак поворачивать не хотели.

Померещился Мирославе хохот недобрый, сердце тисками ее словно сжало. Совсем кровь от лица отхлынула. Пошатнулась Мира, насилу на ногах устояла да не выдержала – обернулась через плечо на деревню напоследок поглядеть. Только солнце весеннее яркое слепить Миру стало, будто уговаривая назад не смотреть да душу себе не рвать. Чужая это отныне деревня была, а значит, и путь у Миры только один оставался – в лес.

Скрипели сосны старые, раскачивались из стороны в сторону, ветки к земле пригибали. Мира шла, ног не чувствуя от усталости. Руки озябли совсем, а щеки мороз кусал нещадно. Выбилась из сил Мирослава, да все остановиться боялась. Знала, что коль сядет передохнуть под сосну, так в сугробе и замерзнет насмерть. Идти ей надо было. Идти до тех пор, покуда ноги держать ее будут.

— Ох, батюшка лесной, хозяин чащи, ты не дай сгинуть, отвади волков голодных от меня.

Голос Миры не громче снега падающего был: и так едва живая была она от усталости и слабости болезненной, а от ужаса и вовсе рассудка почти лишилась. Шептала тихо губами онемевшими, Лешего все умаслить пыталась. Хотела поклясться ему служить верно, коль выведет он ее к людям, да забоялась. Что, если Леший клятву ее примет да лешихой своей сделает? А такой судьбы Мира пуще смерти боялась.

Солнце давно перестало в чащу попадать, не пробивались лучи его сквозь купол плотный, темно в лесу совсем сделалось, и показалось Мире, что холод оттого еще злее стал. Где-то в чаще волки взвыли – тягуче, протяжно и жалобно – так, словно плакали о судьбе чьей-то несчастной да о жизни загубленной. Мирослава подумала, что о ней так плакать никто не станет – всем только легче будет, коль сгинет она насовсем. Так может, тогда и сопротивляться тому не стоит? Не знала она, сколько ноги ее еще нести смогут, силы таяли, а глаза закрывались от усталости против воли.

К вою волчьему хохот недобрый добавился. Знала Мира, это Леший веселится, и не понимала, радоваться ей, что пока ей разум не туманит хозяин лесной, аль печалиться, что все никак не погубит он ее. Сама никак не решалась она сесть помирать под сосну, но и идти больше не могла. Отказались ноги ее нести, подогнулись, заставляя Миру в снег рухнуть. Ладони холодом обожгло, только изо рта стон невольно вырвался – значит, кончился путь ее, тут ей и придется остаться.

Хохотнуло коротко где-то совсем рядом с Мирославой, да только ей уже все равно было. Понимала Мира, что с места не сдвинется, даже если волки, что выли так жалобно, придут ее зубами рвать. Значит, это и есть судьба ее.

Что-то красное меж деревьев мигнуло. Сердце Миры от страха к горлу подступило, забилось птичкой испуганной. Решила она, что конец ее пришел, да только вой все так же далеко раздавался, а Леший больше не хохотал над ухом ее. Не глаза это были между ветками, что-то другое – алое как кровь. Мирослава моргнула пару раз, а все равно никуда видение не делось. Все так же алело что-то на снегу, манило ее, звало. Подумала Мирослава, что от холода, голода да усталости совсем разум ее помутился. Что могло в чаще темной да на снегу холодном никем не тронутое лежать? А коль не разум затуманился, так то Леший с ней играть все же начал. Скучно, видать, ему сделалось.