Книга Пока смерть не разлучит нас, страница 123 – Мэри Джонстон

— Я тоже так думаю, сэр, – сказал я и, поблагодарив его за любезность, поспешил проститься, ибо мне хотелось поскорее уединиться, сесть, уронив лицо в ладони, и с ликованием в сердце возблагодарить Господа.

Наскучив играть в кости сам с собою и читать книги, которые прислал мне Ролф, я подошел к окну моей камеры и, прислонясь лбом к решетке, поглядел наружу в поисках какого-нибудь развлечения. Ближайшим, если не единственным, зрелищем, которое предстало моим глазам, оказался позорный столб. Его высокий помост находился почти вровень с низким вторым этажом тюрьмы и располагался так близко от моего окна, что до меня доносилось тяжелое, с присвистом дыхание бедняги, забитого в колодки. Звук был не из приятных; столь же тягостно было смотреть на иссиня-бледное лицо наказуемого с только что выжженной на щеке буквой «R»^[125] и на темные струйки крови, сочившейся из обрубков его ушей на колодки, в которых была намертво зажата его голова. Рядом высился столб, к которому привязывали осужденных к порке, нынче утром здесь секли женщину, и ее вопли отравили окрестный воздух еще основательнее, чем вонь от того гнилья, которым мальчишки забросали беглеца, выставленного в колодках. Я поднял взгляд от стоящего внизу бедолаги, окинул глазами сверкающее, пронзительное великолепие ясного мартовского дня, и мне вдруг до смерти осточертела решетка, отделявшая меня от него. Дул холодный ветер, небо блистало чистейшей синевой, под ним искрилась река – широкая лазоревая лента, усеянная тысячами алмазов. Все цвета были необычайно ярки, все расстояния сделались близкими. Над лесом не было ни малейшей дымки; бурый и голый, он резко рисовался на безоблачном небосклоне. Изумрудные болота, густая, насыщенная зелень сосен, распускающиеся клены, красные, как коралл. Церковь и поросшие травой могилы вокруг нее виделись отчетливо, словно были совсем рядом, а голоса детей, резвящихся на улице, слышались столь явственно, как если бы они играли на утоптанной площади под моим окном. Когда бой барабана возвестил полдень, звонкая дробь будто ударила у меня над ухом. Мир казался таким ярким, чистым, точно он был создан только вчера, а сияющий солнечный свет и студеный ветер возбуждали кровь, словно вино.

Время от времени на площади появлялись прохожие. Почти все они, и мужчины, и женщины, взглядывали вверх, на мое окно, и взгляды их выражали дружелюбие. Весть о том, что Бэкингем опять стал верховодить при дворе, уже разнеслась, и ряды виргинских сторонников милорда Карнэла заметно поредели. Мимо тюрьмы бодро прошагал молодой Хэймор, франтовато одетый и весело насвистывающий. На ходу он приветственно помахал мне шляпой с великолепным, но обломанным пером и крикнул:

— Сегодня у форта будет травля медведя! Жаль, что вы пропустите такую знатную потеху! Там собираются все, включая милорда Карнэла.

Продолжая насвистывать, он удалился, а немного спустя на площади показался мастер Эдвард Шарплес. Возле позорного столба он остановился, чтобы поглазеть на выставленного там мошенника, вряд ли подозревая, что в один прекрасный день ему самому придется занять это место. Наглядевшись, он задрал голову и посмотрел на меня со всей злобой, какую его мелкая душонка могла придать его ничтожным чертам, после чего отправился дальше. Вид у мастера Шарплеса был утомленный, мало того, одежда его была запачкана болотной жижей, а плащ изорван колючками.