Книга Пока смерть не разлучит нас, страница 182 – Мэри Джонстон

Я проплыл на веслах две мили вниз по течению в ночном безмолвии – таком тихом после городского шума. Когда я наконец поворотил лодку в сторону берега, день был уже не за горами. Звезды погасли, и бледный холодный свет, еще более безысходный, чем ночной мрак, разлился по небу, пересеченный на востоке тускло-красной полосой, похожей на поблекшее пятно крови. Лес был окутан густым туманом. Когда я подвел лодку к растущим вдоль берега осоке и тростнику, я мог видеть только стволы ближайших деревьев и слышать только сердитый крик какой-то речной птицы, которую я потревожил.

Не знаю, зачем я потратил время и силы на то, чтобы привязать лодку к опущенной в воду ветке явора. Я не рассчитывал возвратиться к этому явору, не думал, что когда-либо опять возьму в руки весло и вообще увижу реку, которую деревья и туман скрыли от меня, едва только я углубился в лес.

Когда туман рассеялся, воздух прогрелся, а солнце засияло так весело, словно на дворе был май. Кругом цвели лесные цветы, там и сям распускающиеся на деревьях листья образовывали нежно-зеленые узоры на фоне ярко-голубого неба. Ветра не было; везде царили теплая, пахнущая цветами тишь, омытая росой свежесть, безмятежный покой.

Час за часом я медленно шел по лесу, время от времени останавливаясь, чтобы посмотреть по сторонам. То были бессмысленные блуждания, хождение по пустыне без путеводной звезды. Место, которое я искал, могло находиться на востоке, а могло – на западе. В огромном густом лесу я мог пройти мимо него. Но я не верил, что прошел мимо. Конечно, я бы почувствовал, что оно рядом; наверняка голос, который жил только в моем сердце, подсказал бы мне, что нужно остановиться.

Рядом со свежесрубленным деревом, на поляне, усеянной мелкими белыми цветами, я набрел на мертвые тела мужчины и мальчика, до того изрубленные, настолько лишенные человеческого облика, что при взгляде на них в жилах моих застыла кровь, а на душе сделалось непереносимо тошно. За поляной виднелась вырубка, в середине которой чернели обугленные стены того, что раньше было домом. Я прошел по свежевспаханной земле и вместе с солнечными лучами заглянул внутрь хижины. На полу лежала мертвая женщина, ее вытянутая рука сжимала ножку колыбели. Я вошел в комнату, заглянул в колыбель и увидел, что индейцы не пощадили младенца. Взяв маленькое восковое тельце с пятном невинной крови на груди, я положил его на руки матери и пошел дальше, оставив позади залитый солнцем порог и землю, готовую к севу. Передо мной пролетел белый мотылек – первый в этом году, а затем исчез из виду в зеленой дымке распускающихся деревьев.

Солнце между тем поднималось все выше в яркой голубизне небес. В лесу не осталось никакой тени, кроме тех мест, где росли сосны и кедры. Ничто: ни салатовая зелень раскрывающихся листочков, ни сплетение алых кленов, ни голые ветви деревьев, которые должны были распуститься позднее, не задерживало солнечных лучей. Они лились сквозь верхушки деревьев и согревали прошлогодние листья и зеленый мох, и нежные лесные цветы. Пели птицы, тявкала лиса. Все, все было пронизано светом, весельем и теплом; в деревьях струился сок, через несколько дней настанет лучшая пора весны. О, если б я мог проехать с нею домой по зачарованному весеннему лесу под лучами солнца, под пение птиц!.. Несколько счастливых миль до Уэйнока, аромат сассафрасов в лесу – и наш дом, украшенный и освещенный факелами. В камине пылает огонь, на столе стоит вино… радушное лицо Дикона и его рука на уздечке Черного Ламораля; и, быть может, преподобный Джереми Спэрроу с его большим сердцем и добрыми глазами; ее рука в моей, ее голова на моей груди…