Книга Перстенёк с бирюзой, страница 122 – Лариса Шубникова

— Это кто тебе такое в уши навтолкал? – Норов прищурился, цапнул Настасью за плечо и к себе потянул. – Говори, молчать не смей. Сразу упреждаю, клеветнику язык вырву и засуну в иное место.

— Сам себя накажешь? – Настя и не испугалась вовсе, а с того Норов поверил во все ее слова и обиды; оробей она, опусти голову, так понял бы, что врет, а тут иное – горькое, но честное.

Обмер Вадим, потерялся совсем, но Настасью держал крепенько и отпускать не собирался. Еще сколько-то времени вспоминал как дышать, а провздыхался, заговорил:

— Настя, ты приболела? Может, голову напекло? Иль съела чего скверного? Я всякое свое слово, какое тебе говорил, помню. Об таком промеж нас разговора не было. От меня слыхала, что ходок я? Скажи, что ты мнишь-то обо мне? Я полоумный? Дурак какой?

Настасья еще малое время донимала его темным взглядом, а потом затрепыхалась да и скинула его руку:

— Мне не говорил, а вот иному рассказал. Все поведал и ничего не утаил! – голос ее взвился, полетел по рощице и развеялся над рекой. – Вот тут и говорил, вот на этом самом месте! Вадим, ты сюда привел, чтоб мучить меня?! Больно мне, горько! – прижала ладошку к груди. – Вот здесь огнем горит! Дышать не могу!

Норов взвыл!

— Настя, Христом богом прошу, не изгаляйся! Сколь еще прикажешь пытку такую терпеть?! – схватил бедняжку, встряхнул так, что кудри ее взметнулись. – Какие другие?! Об чем ты?! Кому говорил и об ком?! Смолчишь сейчас, я тебя порешу и сам издохну!

— Ты в глаза мне смотрел и врал! Ты дядьке Гуляеву об дочке его сказать не постыдился! Не первая она, и не последняя! Сколь было таких Глаш, сочтешь?! – высказала и треснула кулачишком об Вадимову грудь. – И меня торговал! Злата сулил! Не так?! И скольким потом обещал всякое?! Пусти, пусти! Видеть тебя не могу!

Билась в его руках, рыдала, а Вадиму хоть вой. Обнять хотел, так не далась, толкала от себя, тем и сердце ему рвала.

— Видеть не хочешь? – Вадим не без труда выпустил Настасью из рук, шагнул от нее. – Так зачем вернулась?

Настя унялась, всхлипнула измученно:

— Люб ты мне, Вадим. Так люб, что страшно делается, – Настасья поникла. – Совсем без тебя плохо, - жалилась, утирала щеки кулачком. – Хоть еще разочек поглядеть…

Вот в тот миг и случилось с Норовым просветление, иначе и не скажешь. Будто швыряло его доселе в волнах высоких, било больно о камни, а потом унялась вода, вынесла на широкий простор. А там и солнца свет, и неба синева и глубокая сердечная радость. С того боярин встал столбом, заулыбался, но вскоре и опамятовел: рванулся к Насте, едва не сшиб тонкую девушку. Оплёл руками, крепко прижал к себе и зашептал горячо:

— Чего ж разочек, Настёна? Всю жизнь гляди, – зарылся лицом в мягкие кудри. – Глупая ты моя, любая, зачем оставила меня? Почто сбежала, не сказала об чем думки твои? Сколь еще таиться будешь? Из тебя слов тянуть, правду выпытывать – семь потов пролить.

— Вадим, – боярышня подняла к нему личико, – как же об таком говорить с тобой? Смелости откуда набраться?

— Так сказала же как-то, – Вадим сунулся было целовать, но себя удержал, разумея, что не ко времени, что печальная Настя.

— Испугалась очень. Само выскочило, – вздохнула горестно.

— Чего испугалась? Что тебя порешу?

— Что сам издохнешь, – всхлипнула раз, другой и опять заплакала.