Книга Перстенёк с бирюзой, страница 89 – Лариса Шубникова

Боярышня и дышать забыла! Сколь себя помнила, а об таком с тёткой и не говорила. С того, должно быть, оглядела Ульяну неторопко, с разумением:

— Ты не девица, то правда, но подурневшей не могу назвать. Ты красивая, только уж больно туго плат носишь, будто старишь себя до времени. Да и летник твой очень темный. Знаю, милая, что ты хотела немаркий, но ведь нет у тебя скорби, так отчего чернить себя? Глаза у тебя красивые и брови, мне б такие. И стройная ты, тугая, будто девушка, – Настя улыбнулась и кивнула.

— Да? – Ульяна прошлась тонкими пальцами по летнику, потянулась к убрусу, а потом осердилась: – Вот же старая коряга! Напел мне в уши, а я затрепыхалась! Ох, Никешка, ох, змей!

— Голубушка, чего б не напел, правый во всем, – Настя обняла тётку. – К Пасхе скинь темное, колты новые навесь, такая красавица будешь, что глаз не отвести. Хочешь, я тонкую рубаху тебе сметаю? И вышивки по вороту пущу? Иль новый убрус золотом изошью?

— Дай тебе бог, деточка моя, – Ульяна погладила Настю по голове, поцеловала в плечико. – Куда уж мне. Бабий век недолог, сама знаешь. Чего ж наряжаться понапрасну? К чему?

— Себя порадовать и меня. И дедушку Никешу, – Настя прыснула.

— Болтушка, – и тётка развеселилась. – Нет, ну какой змей писарь наш. Язык-то без костей, и ведь так сладко поет, я аж обомлела.

— Деда Никеша правду сказал, – Настя пригладила завиток волос, что выбился из-под Ульяниного плата. – Тебе кто угодно скажет, что хороша ты.

— А и ты хороша, деточка моя, – тётка поцеловала в лоб. – Ступай, развейся, погляди на забаву. Настя, вот еще что, себя-то не роняй. Разумеешь, о чем я? Не укоряю, вины твоей нет, но упреждаю. Боярин глаз с тебя не сводит, такого только слепой не заметит, а он муж, он во власти, ты и опомниться не успеешь, как сманит. Я по сей день Глашку вспоминаю. Норов ее обидел, нет ли, теперь не вызнать, – Ульяна вздохнула тяжко. – Я б с тобой пошла, но на Ольгу глядеть охоты нет. До чего ж гордая баба! А склоки начинать при всем честном народе неурядно. Я ужо потом ей все выскажу, укажу ее место.

Настя после тёткиных речей про Глашу поникла, но лицо удержала, не стала показывать Ульяне, как тяжко слышать такое о боярине Вадиме.

— Ольга хорошая, – Настя обняла Ульяну. – Однова сказала, что при такой тётеньке как ты, мне бояться некого.

— Я ее одобрения не просила, не ей судить о боярыне, – Ульяна вмиг осерьезнела. – Настёна, пойми, в лихое время ты будешь в ответе за своих людей. Ты боярского рода, а стало быть, всему голова. Любой должон слушать тебя, указы твои исполнять и не упрямиться. Тем многие жизни спасешь. Сама помысли, вот сеча началась, боярин наш указывает бежать к лесу, а вои орут – надо к реке. И что выйдет?

— Так то рать, а тут жизнь обыденная, – Настя чуяла тёткину правоту, но хотела говорить: впервой во-взрослому беседу вела.

— Не скажи, – Ульяна принялась косу Настину переметывать. – Ольга горластая, вольная, говорит все, что на ум вскочит, тем и мне урон чинит. Кто ж станет слушать боярыню, с которой простая баба спорить принялась? Я-то ей отвечу, найду, чем хвост прищемить, но ведь и она под своей рукой лучниц держит, а стало быть, урон и ей. Власть на уважении держится, и чтоб в обе стороны. Мне поклонятся, я в ответ привечу. И никак иначе. Болтливого осажу, глупого наставлю, усердного одарю, бездельника накажу. Мне Норов доверил, я в ответе, я голова. И тебе бы пора начать боярскую повинность. После Пасхи станешь за девками следить по рукоделию. Научишься, а потом и за стряпухами примешься поглядывать. А уж после и работным указывать будешь.