Книга Перстенёк с бирюзой, страница 92 – Лариса Шубникова

— Это дядьке Фёдору далече придется ходить, – Настасья потянулась глянуть вниз. – Высоко тут, Вадим Алексеич. И как только не страшно ратным в ночи сторожить. Сверзишься и рухнешь. Жаль, людям крыльев не дадено, а то бы… – и замерла, глаза прикрыла, улыбалась чего-то.

— А то что бы? – Норов бровь изогнул. – Улетела отсюда? Прямиком к отцу Иллариону? Крылом бы махнула на прощание, Настёна? Иль так бы меня бросила? – испугался, дурной, что и вправду, крыла себе отрастит.

Боярышня приоткрыла один глаз, потешно нос сморщила и улыбнулась:

— Махнула бы.

— Ах ты, курносая! – Норов озлился шутейно. – А ну как поймал бы?

— А как поймаешь, я же высоко, – смеялась и Настя, радовала ямками на щеках. И все бы хорошо, но долгая ее навесь зацепилась за кафтан Норова. – Ой…

— Вот тебе и ой, – Вадим прикрыл глаза рукой, смех давил. – Сама ко мне прилипла. Стой теперь, жди подмоги. Сразу упреждаю, я помогать не стану, мне и так хорошо. Не везет тебе, Настёна, с навесями. Помнишь, как во взваре их полоскала?

— Как не помнить, – Настя отцепила навесь от Норова кафтана. – Тётенька осердилась, а ты, должно быть, сразу разумел, что непутёвая я.

— Я сразу разумел кое-что другое, – Норов наклонился к самому ее личику. – Сама догадаешься иль обсказать?

— Обскажи, – и взглядом подарила до того нежным, что Норова пламенем обдало.

— Такое не обскажешь, слов не сыщется, – Вадим заслонил боярышню от людских глаз, потянулся, взял ее руку и приложил к своей груди. – Слышишь, сердце бухает? Не было тебя, оно и молчало, уйдешь – застынет навек, – сказал и глядел, как набегают светлые слезы, закипают в бирюзовых глазах боярышни.

— Да что тебе во мне, боярин? – Настя руки не отняла, стояла близко. – Ни красы, ни ума, ни злата.

Норов едва лук из руки не выпустил:

— Лучше тебя нет.

В тот миг Бориска закашлялся, тем и смахнул морок с Вадима; обернулся боярин, увидал, что ближник улыбку прячет в усах, брови изгибает и потешается безмолвно. Потом узрел и Ольгу, и семейство ее немалое, что встало уж на забороле.

— Здрав будь, боярин, – Ольга поклонилась. – И тебе здравствовать, Настасья, дочь Петра.

— Здрава будь, – Норов глянул на тётку и бровь изогнул, мол, долго шла.

— Доброго денёчка, Ольга Харальдовна, – а вот Настасья поздоровалась радушно. – Заждались тебя, не чаяли увидеть.

— Вона как, – Ольга подбоченилась. – Думала, испугаюсь и не приду?

— Что ты, – Настя головой покачала, – тревожилась за тебя. Вдруг занедужила иль иная напасть.

— Недуги меня стороной обходят, да и со всякой напастью управлюсь, – тётка голову высоко подняла, похвалялась.

Вадим хотел уж подшутить над горделивой, а тут Настасья заговорила, да тихо так, степенно:

— Стало быть, сыскались у тебя дела поважнее, чем люд честной. За что ж ты нас так? – глянула на Ольгу печально, без укора. Потом отступила на шаг, встала за плечом Норова. На тётку уж не смотрела, только на широкий луг у ворот крепости.

Норов долгонько ждал Ольгиного ответа и не дождался. Та осерьезнела, неотрывно глядела на боярышню, будто разумея чего-то:

— Тетиву новую на лук вязала, прежняя усохла малость, – сказала тихо и только лишь для Настасьи; а та, вот чудо, не ответила, глядела все так же, на луг.

Тихо стало на забороле: Бориска крякнул одобрительно, боярин Илья уставился на Настасью и брови поднял, видно, удивлялся.