Книга Перстенёк с бирюзой, страница 90 – Лариса Шубникова

— Тётенька, так не смогу я наказывать, – боярышня растерялась.

— Знаю, милая. Но ты не печалься, у всякой хозяйки свой подход. Ты добрая, тебя любят, ждут от тебя теплого взгляда и ласкового слова. А не скажешь ничего, не поглядишь, вот то и наказанием станет. Не смейся, такое иной раз больнее ранит, чем хозяйская плеть. Ты многое уж умеешь, только сама не замечаешь. Видно, пришла пора тебе власть передавать потихоньку.

— С чего бы пора? – Настасья брови изогнула удивленно.

— С того, что девушка ты, невеста. Посватают, так в мужнин дом хозяйкой войдешь. Должа уметь, – тётка пригладила непокорные Настины кудряхи. – Очелье вздень побогаче и голову держи повыше. Ты – боярышня.

Настасья ничего не ответила, приладила очелье и постаралась спину держать ровно. Про сватовство и размысливать не хотела: боялась думок о несчастной бледной Глаше, о свадьбе и о том, что помыслы Норова не такие уж и светлые, как чудилось.

Больно стало боярышне, обидно, но в головушке мысль билась – Вадиму верит. Вспомнились слова отца Иллариона, что судит один лишь Господь, а человеку надобно понять, в чем вина и сколь велика она. А для того говорить нужно. А как скажешь? Как спросишь? Настя и слов-то не знала, чтоб говорить с Норовым об таком.

— Чего ты? Не захворала? – тётка заглядывала Насте в глаза.

— Нет, голубушка, здорова.

В тот миг в гридню влезла Зинка, воды принесла теплой. Настя умылась, утерла личико насухо и пошла из ложни. На пороге обернулась к тётке:

— Не тревожься, Ульяна Андревна, не уроню боярского сословия, – и пошла, прямая, тоненькая, слышала, как топочет за ней Зинка, посмеивается тихонечко.

На подворье Настя вышла гордо: голова поднята высоко, взгляд такой, какой и у тётки. За ворота ступила урядно, а уж потом вздохнула и засмеялась:

— Не стать мне грозной боярыней, – подняла голову и на небо синее посмотрела. – Видно, всякому свой удел.

— Боярышня, глянь, никак князевы люди прибыли, – Зинка указывала на конных, что показались в конце улицы. – В ратную избу полезли. Ох и кони у них! А вон тот, смотри, кафтан чернючий. Это кто ж такие?

— Не знаю, Зинушка, – Настасья и сама любопытничала. – Идем, глянем.

— Боязно. Еще погонят нас.

— С чего бы? Я боярышня, а ты при мне. Да и боярина вижу. Идем скорее.

И пошли ведь! Дорогой смеялись молодо да звонко. Такими и пришли к ратной избе, у которой уж народец подсобрался: ждали, когда явится Ольга и начнутся игрища.

— Здрава будь, Настасья Петровна, – Норов, завидев, Настю, сразу шагнул к ней, взглядом ожёг. – Сбежала из дому?

— Здрав будь, – Настя поклонилась. – Тётенька отпустила.

Боярин долгонько глядел на девушку, а потом улыбнулся:

— Люблю, когда смеешься.

Настасья – вот чудо – не оробела, не зарумянилась. Глядела в серые глаза Норова и разумела – нравится. И взор его нравится, и то, как брови изгибает, и как голосом нежнеет, когда говорит с ней.

— Радостно, вот и смеюсь.

— Теперь и я рад, – видно, хотел ближе шагнуть, но разумел, что народ вокруг и остановился. – Пойдешь со мной на заборола? Встанешь за спиной?

— Встану, Вадим Алексеич, – кивнула: зазвенели переливисто долгие навеси.

Смотрела опять на боярина и все думала о словах Иллариона про виноватых и безвинных. Порешила спросить у Норова о Глаше несчастной, только вот не разумела – откуда смелости набраться.