Книга Отречение, страница 142 – Алиса Клима

Пруст в сопровождении Кузьмича и Федосьи вошел в кухню и направился к Ларионову.

— А-а, Григорий Александрович! Какая удача – застать вас одного.

Ларионов поднялся и радостно, хоть и смущенно, поздоровался с Прустом.

— Какими судьбами? – спросил он, сурово поглядывая на Кузьмича и Федосью, маявшихся в проходе и готовых уже к выговору после ухода доктора.

— Я к вам, – сказал Пруст и присел за стол, снимая шляпу.

Ларионов приказал Федосье поставить Прусту приборы и стаканы и покинуть их. Он также велел Кузьмичу сторожить при входе в избу и никого не впускать – боялся появления Веры и того, что она увидит его в таком неприглядном виде: небритым, испитым и опустившимся.

Пруст с удовольствием понюхал коньяк и поднял бокал.

— За ваше возвращение, Григорий Александрович! – радостно сказал он и сделал глоток.

Ларионов без стеснения запрокинул весь бокал. Он понимал, что Пруст и так видел его состояние и считал ребячеством не делать то, чего он больше всего желал.

Доктор смотрел на него поверх очков добрым, уверенным взглядом, и Ларионов в конце концов почувствовал облегчение оттого, что тот приехал. Его охватывало такое одиночество, которое он последний раз чувствовал только тогда, когда покинул дом Александровых.

— И кто вас вызвал? – спросил Ларионов, доставая и раскуривая папиросу замедленными движениями, как обычно это делают нетрезвые люди. – Кузьмич с Федосьей?

Пруст похлопал его по руке.

— Не скрою, это так, – улыбнулся он. – И надеюсь, этим беднягам не придется сегодня прятаться в окрестных оврагах! Уверяю, их привело ко мне не что иное, как любовь к вам.

Ларионов усмехнулся, но почувствовал неловкость от этого слова и от откровенности Пруста. И еще оттого, что довел своих подчиненных до такого отчаянного шага.

— Да, я пью, – сказал он спокойно. – Ну и что? Я уже большой мальчик и сам решаю свою судьбу. – Ларионов выглядел немного раздосадованным оттого, что ему приходилось что-то объяснять. – Мне не нужны помочи, как ни странно, – ухмыльнулся он. – Хотелось бы хоть немного уважения напоследок.

— Напоследок? – удивился Пруст. – Вы покидаете нас?

— Не сейчас, но к зиме или весне, – вздохнул Ларионов.

Пруст внимательно смотрел на него. Ларионов казался Прусту озабоченным. Он знал по опыту, что тот обычно мучился вопросами нематериального толка. Он действовал решительно в моменты кризиса, но когда приходило время все осмысливать, подвергал себя критике, которая обычно доходила до внутреннего разлада, с которым справиться ему было нелегко.

— Вы уже знаете, куда вас направят? – спросил Пруст участливо.

Ларионов покачал головой и посмотрел на Пруста затуманенным от алкоголя взглядом, и оттого, что правый его глаз был немного прикрыт из-за ожога, он показался особенно несчастным.

— Но что, собственно, вас больше всего терзает? – спросил Пруст и, не дожидаясь ответа, продолжил решительно, как он привык действовать, когда приступал к операции: – Ведь это неизбежно. Вы не можете тут оставаться вечно, как, надеюсь, и все мы! Жизнь – это непрерывный процесс изменений. Несомненно, вы принимаете это во внимание, с вашими умом, проницательностью и природными способностями видеть все как есть, – произнес он с живостью, предлагая Ларионову немецкий рационализм, против которого тот ничего не имел, понимал его разумность и выгоду, но не мог резюмировать внутри собственной натуры и применительно к своим страданиям. – Feci auod potui, faciant meliora potentes! ^[58] Вы делаете все, что возможно и невозможно для людей – для нас. Вам не за что себя упрекнуть. Я говорю это bona fide, со всей искренностью.