Книга Отречение, страница 143 – Алиса Клима

— Мне дали комиссара, – сказал Ларионов безучастно, словно отвечая на вопрос Пруста о причинах своих главных терзаний.

Пруст немного поморгал, поправил очки и поднял бокал.

— Это необходимо отметить, – сказал он. – У вас появилось больше авторитета!

Ларионов все еще выглядел мрачным. Он чувствовал, куда клонит Пруст, и заранее решил, что тот лишь стремится его успокоить, отвлечь от правды.

— Вам неприятно это повышение? Или причина в общественном, так сказать, мнении? – ласково спросил Пруст, несмотря на очевидную провокационность своего вопроса.

Ларионов был представителем системы, и Пруст понимал некоторую бестактность, предлагая ему признать ее порочность через признание своего разочарования повышением.

— Вы ведь не можете уйти в отставку, поэтому карьерный рост неизбежен, – решительно добавил он.

Ларионов встал и начал ходить вдоль печи, в ярости на собственную слабость, понимая доводы Пруста.

— Ведь вы совершенно правы! – говорил он. – Я просто боюсь признаться себе в том, что ни на что больше, кроме службы, не пригоден! Однажды этот разговор уже случился, но тогда я не был готов признать то, что ничего не могу делать, а главное, не хочу. Но я пытался поступить в военную академию. Меня не приняли, а выслали сюда. Я не понимал тогда почему. Теперь же стало ясно: я был в серых списках НКВД.

— Вы не должны так громко говорить, – забеспокоился Пруст.

— Мне все равно. И эта информация теперь открытая. – Ларионов запнулся, но продолжил: – Я – сын генерала царской армии. Оттого и был сослан в Чистилище.

Пруст с изумлением смотрел на этого молодого мужчину, происходившего из русского дворянского рода, которого постигла такая враждебная судьба.

— Это меня уже не волнует, – признался Ларионов. – Я хотел учиться военному делу, чтобы развивать армию в ее лучших традициях и, если потребуется, воевать на фронте. Жизнь в тылу имеет смысл, лишь если человек делает важное дело для Родины, для людей. Жизнь на фронте – если человек защищает Родину. В противном случае ты становишься паразитом или преступником. Я много думал, неужели вы не понимаете? – Ларионов отпил воды из кувшина. – Я думал о том, что мог бы делать я, чтобы не быть паразитом в своей личной ситуации. И я решил, что мое место здесь. Я хочу хоть какой-то справедливости на этом маленьком клочке земли. Хотя вправе ли я решать, что есть справедливость?

Пруст слушал возбужденного Ларионова, чувствуя и восхищение перед его человеческим, душевным мужеством, и сострадание к его неустроенности и мукам.

— Но в Москве все перевернулось! Я представил свои предложения по изменениям лагерной жизни не кому бы то ни было, а товарищу Берии и даже остался на свободе и без дырки в затылке, – усмехнулся он. – Но все тщетно. Я увидел огромную машину, которая движется по полю, не принимая во внимание жителей нижнего уровня. И за все это расплата – комиссар! – Ларионов налил и выпил. – Это было решение Берии, поддержанное Буденным.

Пруст чувствовал грусть, что такие люди, как Ларионов, вынуждены страдать от ощущения собственной никчемности, тогда как негодяи в Москве пребывали в благости, даже не представляя степени своей ничтожности и вредительства для всего человеческого и доброго, что так кропотливо создавалось цивилизованными людьми веками.