Книга Отречение, страница 77 – Алиса Клима

— Хороший ты человек, как я погляжу, Григорий Александрович, – наконец вымолвил Лукич, и глаза его светились добротой и любовью к Ларионову. – Ты только разберись с собой. А Вера твоя тебя поймет… ежели любит. А ежели не любит, так камень упадет с сердца – тоже дело!

«Как просто все получается у Лукича, – подумал Ларионов несколько раздраженно. – Скажи, она поймет! Она и так-то от меня нос воротит… Но с другой стороны: как мне с этим жить? Ведь даже разведись я сейчас с Лисичкиной, я должен сказать об этом Вере. Впрочем, зачем? Разве это имеет смысл? Я Вере в любом виде не нужен. Все пустое».

Лукич заметил, что Ларионов сник.

— Сынок, – ласково сказал Лукич. – Если бы ты свою Верку не ждал, не надеялся на что-то, стал бы ты волноваться? То-то и оно! Я так понимаю – тебя не то чтобы связь с бабой той гложет, а то, что Верку упустил и боль ей причинил, несчастными обоих сделал.

Ларионов взглянул на Лукича и изумился, как этот простой мужичок мог так точно обобщить сущность его страданий.

— Так вот, – Лукич поднял перст, словно облекая истину в слова и заканчивая проповедь, – значит, по всему, открыться надо о своих страданиях; сказать все как есть – как мне сказал. Правда-то, она завсегда лучше. Как говорится: «Полюби-ка нас вчерне, а вкрасне и всяк полюбит».

Он немного помолчал, причмокивая по-старчески.

— Ты прости меня, что я по-простому говорю. Я, как вы, молодые, не обучен. А мне уже семьдесят стукнуло как-никак, пожил на свете. А по молодости кто сгоряча дров не ломал? – Лукич озорно хмыкнул и подкрутил усы. – Чего греха таить, я и сам, бывало, шалил!

Ларионов улыбнулся. Как хорошо, что он встретил Лукича, и как хорошо, что этот Лукич был такой добрый.

— Ты вот что, – сказал поспешно Лукич, – поспи немного. В камни стрелять – стрелы терять. Утром все голова яснее.

— Товарищ майор, – обратился вдруг к Ларионову лейтенант. – Вы бы прилегли на мое место. Я к своим пойду. Нам сходить скоро, а вам еще долго…

Ларионов согласился, чтобы и Лукичу дать поспать. А Лукич кивнул Ларионову, словно говоря: «Где наша не пропадала!»

Ларионов лег на место лейтенанта наискосок от Антона Степановича, подложив под голову руки. Долго он лежал и смотрел перед собой. То Лукич ему представлялся со своим добрым лицом и особенно светлыми, лазоревыми, ясными глазами, и он думал, что Лукич говорил ему важные вещи; то Дуняша – курносая и дерзкая, прижимающаяся к нему; то Вера – строгая, спокойная, надменная.

Он вздохнул. Смогла бы его простить Вера? Простить за все? Ему не надо было теперь даже обладать ею. Он отказался от этого желания давно и запретил себе об этом помышлять. Ему теперь хотелось только ее прощения. Не для своего успокоения хотел он прощения, а для того, чтобы Вера поняла, что он жалел всю жизнь о том, что натворил, и, главное, о том, какую боль ей причинил. И скольких женщин он невольно сделал несчастными, думая, что просто живет своей жизнью и по праву берет то, что встречает на пути, а сам просто брел в неосознанности и гордыне, считая сделанный выбор единственно возможным. И каждая из этих душ нуждалась в его покаянии, в его любви…

Он подумал о людях в лагпункте: и привиделось ему лицо Варвары-бригадирши на плацу – неподвижное, мертвое, а потом Анисья возникла с упреком, со слезами на глазах, и Лариса с ее бледным лицом, обрамленным пшеничными волосами, с прощальной улыбкой у ворот; а потом Алеша на перроне, такой юный и восторженный; и снова Вера: как пела она в клубе, как стояла на снежном плацу в туфлях, а потом как бежала она за ним босая в тумане и просила не уезжать. Но при всей тревожности этих мыслей Ларионов чувствовал какое-то праведное волнение. Он вдруг ясно ощутил, что возрождение его было в правде, от которой он больше не мог и не желал бежать. Даже смерть показалась ему не такой страшной, как унижение, которому он подвергал себя так долго, мирясь с грязью в себе и вокруг себя.