Книга Отречение, страница 74 – Алиса Клима

Ларионов стал показывать всякие простые фокусы Дуняше, чем вызвал восхищение и самой Любы.

— Вот чудеса! Кабы я знала, что такому у вас там учат, Антошку бы своего наладила в эту службу.

Ларионов усмехнулся, и Лукич заметил, как глаза Ларионова сразу погрустнели.

— Хватит болтать, – буркнул Антон Степанович. – Клади дите спать и сама заваливайся. Дай мужикам про свое потолковать.

Дуняша согласилась спать только с тем условием, что завтра Ларионов ее снова будет развлекать и даст поносить фуражку. Ларионов пообещал ей с ответным условием, что она до утра не слезет с полки и будет послушна матери.

Вскоре народ в вагоне стал постепенно утихать: меньше ходили между рядами, меньше курили, и говор постепенно переходил в шепот. В дальнем конце вагона стихли гармонь и смех людей; перестали греметь стаканы и кружки. Антон Степанович недолго вел рассказ про свое хозяйство, так как сам уснул, сидя возле Ларионова. Горел тусклый свет от трех фонарей, привязанных кое-как к потолку.

Лукич прибирался и засобирался.

— И мне пора идтить, – сказал он ласково. – Я же без места.

Ларионов поднялся и пригвоздил за плечи Лукича.

— Спите на моем. Мне все равно не уснуть. Пойду с лейтенантом покурю в тамбуре.

— Да кури уж здесь, Григорий Александрович, – улыбнулся Лукич.

— Не хочу: бабы тут с детьми спят. И так за день надымили, – сказал Ларионов и вышел, за ним последовал молодой лейтенант.

Когда Ларионов вернулся, Лукич не спал.

— Садись, Григорий Александрович, я чай набадяжил. Почаевничаем.

Он налил Ларионову чая и открыл обернутые газетой и перевязанные тряпочками банки с вареньем и медом.

— Хорошо-о, – застонал он, потягивая кипяток и причмокивая. – Люблю чай, Григорий Александрович. Особенно вечерком. Вот сядем с бабой моей: самовар пыхтит, сахарок хрустит, – и говорим с ней, говорим. Уж столько лет живем, почитай, полтинничек вместе, а все говорим. Я ее взял, когда ей семнадцать было, а мне двадцать. С тех пор и живем душа в душу. Я ведь из Тверской губернии родом, а в Сибирь на заработки уехал. Сын мой работает в колхозе трактористом, а дочка наша в Москву подалась. Она у меня ученая, важная птица. Работа у нее непростая, понимаешь. Учительствует, понимаешь.

Лукич заметил, как блеснули глаза Ларионова.

— А что же она преподает? – спросил Ларионов, отпивая чай.

— Географию детишкам толкует в школе. Вот так-то… – с гордостью сказал Лукич. – А ты-то чего не женат? Чего детей не завел?

Лукич, не дожидаясь ответа, продолжал:

— Оно ясно – служивым тяжело приходится. Страна-то вон какая огромная: то туда пошлют вашего брата, то сюда.

Ларионов вздохнул. Ему сильно хотелось открыться Лукичу – этому доброму человеку, так ласково смотрящему на него. Но он не мог. Слишком много всего он теперь носил в себе. Да и не привык Ларионов открывать душу людям; он-то себе часто не мог во многом признаться. И зачем старику знать о его проблемах? Ларионов заметил, что Лукич не отпускал его взглядом.

— А что, девушка-то есть? Ждет тебя? – спросил он с озорством.

Ларионов усмехнулся.

— Есть, только вряд ли ждет она меня, – не выдержал он.

— А чего же не ждать?! – удивился Лукич. – Если не ждет, то не твоя она. Кто любит, всегда ждет, сынок. А молчит – так на то много причин могет быть. Ты и сам знаешь про то. Я вот что думаю: самое важное, чтобы человек для души твоей был, а ты для его. Доброе к доброму, светлое к светлому, ниточка к иголочке. А лукавое все само сгинет. Добро, оно всегда пробьется, как росточек к свету. Только время на то бывает нужно. Добро тяжче всего внутри себя прорастить.