Книга Отречение, страница 72 – Алиса Клима

Ларионов отчего-то смутился. Он вспомнил, как Вера презирала все, что относилось к жизни администрации в лагпункте, вспомнил, как питались его зэки; посмотрел на скудные продукты деда Лукича и нахмурился.

— Я бы сам сальца съел, – сказал он вдруг, положил кусок сала на хлеб и откусил с удовольствием, улыбаясь Лукичу.

— Че? В пожар попал? – спросила с набитым ртом Люба.

Антон Степанович пихнул ее сапогом.

— Пустяки, – усмехнулся Ларионов. – Так и есть.

— Мама, у дяди страшное лицо, – сказала Дуняша, разглядывая Ларионова с любопытством.

Люба дала ей легкий, привычный руке подзатыльник и с видом знатока потянула коньяк. Ларионов протянул Дуняше еще сахара.

— На вот – чтоб не пугалась, – усмехнулся он.

Дуняша быстро схватила сахар и угрюмо рассматривала Ларионова.

— А-а… берет, зараза, – засмеялась Люба. – Вишь, скорее самогонки берет!

— Было-то как? – спросил Антон Степанович, а Лукич все продолжал добрыми своими глазами улыбаться и наблюдать Ларионова и попутчиков.

Ларионов понял, что всем было интересно узнать, что стало причиной его увечья. Он расстегнул гимнастерку и закурил. Самогон стал приятно расслаблять его конечности, а доброе лицо Лукича почему-то уносило его прочь от напряженных мыслей. Он вспомнил Веру, как пришла она к нему в больницу, надев брошь, подаренную им, как таскала с товарищами под пулями людей в день расстрела, как решительно прижала Рябову, и невольно на лице его проступила нежность, которую сразу заметил Лукич и ласково улыбнулся и закивал головой.

— В лагпункте, которым я… командую… – Он запнулся, и на лице его сразу проступила грусть, словно он чувствовал неловкость перед людьми за свою работу. – В лагпункте случился пожар. Я должен был найти очень важную вещь в загоревшемся бараке. Рухнули балки, и я получил ожог. Вот и вся история.

Попутчики молчали.

— А че сам-то полез? – спросила Люба слегка подозрительно.

— Вот дура неугомонная! – не выдержал Антон Степанович. – Любопытное твое рыло!

— Эх, бабы! – засмеялся Лукич. – Пока все не вытянут, спокойствия не найдуть.

Ларионов улыбнулся и выпил с мужиками самогонки.

— Это было личное дело, – сказал он спокойно, неторопливо, с наслаждением выдыхая. – Стало быть, мне самому надо было его сделать.

— Уважаю, – протянул Антон Степанович. – Мировой ты мужик, Григорий Александрович, сразу видно. За тебя!

Ларионов залился краской, а Лукич одобрительно закивал.

— Пустяки все это… Поговорим о чем-нибудь другом, – тихо сказал он и снова выпил.

— Столичные судачат, – подавшись вперед, вполголоса заговорила Люба, – что война опять будет с немчурой. И мы, говорят, воевать будем. А ваши-то что толкуют?..

Антон Степанович отчаянно толкнул ее ногой.

— Ну не дура?! Правильно батя говорил: стегать тебя было надо.

— Мне ничего об этом неизвестно, – пожал плечами Ларионов. – Я живу в глуши. В Москве все прояснится.

Он снова помрачнел при мыслях о Москве.

— Ты сам туда аль вызвали? – вдруг спросил Лукич, и прозорливые его лазоревые глаза проникали в Ларионова, словно тому был давно известен ответ.

— Вызвали, – просто сказал он.

Дуняша сползла почти с сиденья и как бы невзначай старалась дотянуться до Ларионова ногой. Мать одергивала ее, но Дуняша не обращала на мать внимания, все равно продолжая башмаком задевать Ларионова за коленку. Ларионов, уже немного охмелевший, поначалу делал вид, что не замечает ее провокаций. Но потом, когда его попутчики уже оживленно беседовали, нагнулся к Дуняше и улыбнулся.