Книга Благовест, страница 55 – Алиса Клима

Этот год подле Веры словно отлил из Ларионова неузнаваемый для него самого образ. Он не мог определить точно, когда в новую форму была залита вся эта переплавленная масса его существа, но ощущал себя по-другому. Не было прежней усталости, уныния и подавленности. Даже напряжение приобретало другой окрас: он словно принял зону со всеми ее тяжкими проявлениями и соединился с людьми в трудоемком процессе борьбы за жизнь и человечность. Все больше напряжение теперь было связано не с отвращением и избеганием действительности, а с сохранением людей.

Ларионов стыдился многих прежних дел и не посмел бы признаться Вере во всех своих сожалениях из-за их порочной природы. Стыдился многого в себе и в своем окружении, но странным образом при этом последовательно обретал все больше внутреннего покоя и устойчивости. Оголив перед самим собою и собственные пороки, и пороки системы, он словно избавлялся от скрытого давления.

Исчезла болезненная потребность постоянно сбрасывать напряжение привычными способами: дурить и погружаться в разврат с женщинами. Только от алкоголя он никак не мог отвязаться. Разговоры с Верой, Прустом, Инессой и Львом Биссерами, Файгельманом, Клавкой и Фимкой, обслугой и даже непопулярными на зоне личностями, участие в их делах и возобновление чтения книг снова стали более определенными и надежными маяками, чем компульсивные действия с чуждыми, скучными и гадкими людьми.

И в то же время ничего совершенно нового в этом состоянии не было. Ларионов будто просто наблюдал возрождение каких-то своих частей, которые он отчуждал длительно и болезненно, при этом словно тайно от самого себя. Чтобы не испытывать мук совести и обременительных сомнений.

Он замечал, что не все его части смогли возродиться в своей целостности: были те, что он уже не мог чувствовать как прежде. Но возрожденные были определенно важнейшими для ощущения красоты и силы жизни. Ларионову было так благостно и уютно с Верой, что последние полгода он выстраивал быт и жизнь вокруг этого необъяснимого удовольствия.

Иногда дивился, как мог столь долго терпеть изматывающий любого мужчину соблазн близости с избранной женщиной без наступления собственно близости. Но осмысляя происходившее с ними, Ларионов все больше различал естественность такого хода вещей в сравнении с тем, как скверно все могло обернуться, если бы он не стерпел и понудил Веру к сожительству.

Нежность, робко прокравшаяся и расположившаяся в душе, оказывалась более целительной, чем все прежние удовольствия жизни и неосознанные привычки.

Ларионов не отрицал при этом ни своей природы, ни вожделения к Вере, ни потребности в радости обладания объектом сильнейшего своего желания – да просто нестерпимого влечения, приносившего ему всесторонние каждодневные непреодолимые мучения. Но тем дороже для него были радость и удовлетворение от нежности между ними. Прежде всего, собственной нежности как состояния и формы существования, наполнявшей его и порой превосходящей мучения живого человека от несбыточности близости, невозможности взаимности и даже столь длительного болезненного отшельничества.

В какой-то момент Ларионов даже отметил, что принятие им теперешних и будущих обозримых лишений в отношении личной жизни и опасности его поприща и рабочего окружения вообще приносило ему меньше страданий. По крайней мере, снимало чувство непосильной тяжести и уныния, которые преследовали его тогда, когда он не мог честно обозначить их причин. Его даже изумляло, что при сохранении всех внешних обстоятельств, угроз, опасений и дурных прогнозов, внутренне он стал более цельным, уверенным и спокойным лишь от одного осмысления и принятия судьбы, ее закономерностей и справедливости. Растущее доверие провидению больше не отягощало, не страшило неизбежностью, а, напротив, придавало легкости и благонравия.