Онлайн книга «Благовест»
|
Кунцевское застолье рассеяло сомнения Ларионова в том, что за всеми этими операциями не стоит идея освобождения пролетариата от гнета империалистов. Да и вообще какая бы то ни было подлинная, бескорыстная идея. Была ли она вообще? Очевидно, на первых порах их революции и борьбы. Но слишком скоро обнажились практические изъяны теории нового строя, которые потребовали либо разворота на прежний эволюционный путь, либо нагромождения неисчисляемых подпорок. Однако легко сказать «разворот». Он потребовал бы делиться властью и идти на компромиссы во имя обслуживания интересов всех членов общества, поступившись собственными. Но лишь избранные мудрецы, подобно Александру II или Муцухито, ступали на путь объединения нации через распределение власти. История знала гораздо больше примеров невозможности добровольной ее уступки в пользу власти представительства и закона. Стало быть, корневой причиной военной кутерьмы и продвижения программы Коминтерна являлась одержимость плутократией? Ларионов постепенно укрепился в убеждении, что именно психоз и боязнь упустить всю до капли власть в определенный момент запускали цепочку событий, которыми Пруст объяснял неминуемое саморазрушение жесткой вертикали, изначально призванной как раз пресечь, не допустить разграничения власти. События эти зарождались у истоков ужесточения режима, поначалу необходимого для обретения плутократией устойчивости. Ведь именно в «большом терроре» Ленин с самого начала видел единственный способ закрепиться. Но был ли способ найти обратную дорогу из насилия? Так дальнейшее ужесточение, постоянство и изощренность мер становились единственным рычагом удержания власти, и нехоженая дорога последовательно превращалась в узкую лесную тропу, зараставшую непролазными буреломом и густым сорняком. Остановке взыскания могло послужить лишь исчерпание режимом энергии «железного кулака»: и спасение Нерона требовало спалить дотла Рим, и «Карфаген должен быть разрушен»[24]. Теперь Ларионову казалось, что этот «кулак» был конечностью лишь одной руки – той самой, что довелось осматривать Бехтереву. И с тех пор, как террором управлял лишь этот единственный «кулак», предрешенным становилось и его поведение: насланный на всех страх становился самостоятельным субъектом и поражал не только задуманные объекты, но и его идеологов. Это рождало подозрительность, ожидание заговоров и переворотов – опасение быть уничтоженным им же созданной машиной. И опасался он столь серьезно именно потому, что был убежден, что будет повержен по правилам, им же установленным. Возникал вопрос: как же оградить власть от новой волны народного не недовольства, но гнева? Ответ режима был жесток, но органичен и прост: чтобы обеспечить самосохранность, необходимо держать народ в напряжении, чтобы у того не было сил, времени и воли одуматься и восстать. Кроме того, «кулак» был уверен, что любое восстание не ограничится заменой одной властной группы на другую, а примется уничтожать буквально, да притом «всю ектению»[25]. Таков был собственный опыт «кулака», и он не предполагал возможности гуманного «вегетарианского» эрзаца. Единственным допущением маячил «вечный Шлиссельбург», но такой исход «кулака» тоже мало тешил. Чем он отличался от гибели? Ведь немыслимо даже представить, как, вероятно, десятилетиями пришлось бы вести невыносимую и унизительную в моральном и физическом отношениях жизнь, на которую прежде сам обрек стольких людей. Следовательно, «кулак» мнил: либо пан, либо пропал. |