Книга Младший брат, страница 66 – Салтанат Бодыкова

— Жамеш, где ты, — слабым голосом захрипел старик.

Он стал заваливаться на пол. Услышал, идущий откуда-то издалека, голос жены, «я здесь, Тулпаш», и в последнее мгновение жизни успел порадоваться: он летит куда-то и чем выше, тем четче слышен голос жены.

Канабек поблагодарил aульчaн — помогших донести до дома тело брата — и всё того же соседского мальчишку, открывавшему перед ними двери. Из комнаты вышла заплаканная Жумабике.

— Где отец, — бросил ей Канабек, и не дождавшись ответа, прошел мимо нее в гостевую комнату, где на единственной, в их доме, кровати лежал отец.

Навстречу ему поднялся местный фельдшер. Протянул заскорузлую ладонь со словами.

— Примите мои соболезнования.

— Что вы говорите, посмотрите, там, моего брата, его ножом порезали.

Канабек склонился над отцом, его умиротворенно-спокойное лицо на мертвое похоже не было, поэтому словам фельдшера он просто не поверил. Отец не мог умереть, именно в этот день, когда он, отбросив гордыню, что было не в его характере, смиренно просил прощения у брата, до того момента, им презираемого. Он не мог умереть, не увидев своих помирившихся сыновей. Не мог умереть, не простив его и не попрощавшись.

А перед глазами поплыло то видение, что померещилось ему в лучах уходящего дня. Это и было прощание? Или прощение?

— Отец, отец, — потряс он отца легонько, — посмотрите там, Айнабек, он живой, выжил как-то, я его не убил. Его ранили, но мы вылечим его. Встаньте, отец, откройте глаза.

Чья-то невесомая рука коснулась его плеча и ласково-горестный голос произнес.

— Он умер, жаным.

— Не говори, чего не знаешь, глупая ты женщина, — вскинулся Канабек и прошагал мимо жены в комнату, где лежал брат.

Фельдшер сидел за столом и что-то писал на клочке бумаги. Канабек встал рядом, уже зная, что услышит.

— Мне очень жаль, сынок, ты в один день потерял двух близких людей. Соболезную. Пусть земля будет им пухом.

Только услышав последние слова, которые русские говорят об умерших, Канабек в какие-то доли секунды, вдруг осознал неотвратимость произошедшего, ноги подкосились, и он осел, прямо на кошму.

Все последующие за этим дни, заполненные хлопотами, связанные с погребением родных, прошли для Канабека как в тумане: он вялым, безжизненным голосом, глядя опустошенными глазами, распределял мужчин-добровольцев на обмывание тел, на копку могил, договаривался о покупке лошади для поминальной трапезы. Смириться с тем, что он, как еще недавно горевал отец, остался один, оказалось трудным делом. Один, без отца и без брата, несмотря на присутствие жены и детей.

На похороны отца и брата Канабека пришли все мужчины аула: и одряхлевшие старики, молодые люди и постарше, и даже мелькали, совсем юные лица, по примеру взрослых, покрывшие головы тюбетейками. Кроме жителей аула, на похороны прибыли родственники, их было немного, те до которых дошла печальная весть.

Канабек был немало удивлен количеству желающих проститься с его отцом. Их становилось больше по мере того, как подобно волне, расходилось известие о смерти старого водовоза. Вереница соболезнующих тянулась еще несколько месяцев после похорон.

Его отца уважали, лишь после его смерти, Канабек узнал, скольким людям за всю жизнь помог его отец. Ему выражали соболезнования и их сочувствие не было наигранно, они искренне горевали об утрате, постигшей его семью. Иногда приходили дети тех людей, которых поддержал в тяжелую минуту Толеутай-ата, рассказывали о нем, благодарили сына за отца. К горечи утраты присоединилось гнетущее чувство стыда: он, совсем, не знал этого человека, не видел в нем отца. Чужие люди называли его святым и сожалели, что опоздали с благодарностью. И эта несправедливость легла на плечи Канабека: отец спасал и помогал, а теплые слова, идущие от сердца, услышал сын.