Книга Мое любимое чудовище, страница 108 – Элизабет Хойт

— Ну же!

Положив одну ладонь на ее бедро и упершись другой в стену, Аполлон вновь качнул бедрами с такой силой, что стол ударился в стену.

Лили ошеломленно охнула, они занимались любовью прямо здесь, и это было восхитительно. Только вот грохот стола мог привлечь чье-нибудь внимание. Лили застонала от досады. Она не хотела, чтобы это закончилось вот так, но ведь дверь не была заперта, да и замка на ней нет.

— Обхвати меня ногами, — выдохнул Аполлон, и его влажное горячее дыхание обожгло ей ухо.

— Нас услышат.

— Просто сделай то, о чем я тебя прошу, — простонал Аполлон.

Лили обхватила ногами его талию, вскинув бедра так высоко, как только могла, он подхватил ее под ягодицы и оторвал от стола. Лили оказалась буквально насаженной на его плоть. Это выглядело настолько непристойно, что Лили должна была бы лишиться чувств при одной лишь мысли об этом, но вместо этого едва не взорвалась.

Аполлон облокотился спиной о стену и переместил руки на талию Лили. Она смотрела в его полузакрытые глаза, на его расслабленные от чувственного удовольствия черты лица, когда он поднимал и опускал ее, используя в качестве источника наслаждения. Каждый подъем вверх опалял самую чувствительную часть ее лона, а каждый толчок вниз порождал мощную волну удовольствия.

Аполлон сводил ее с ума, распалял желание, и Лили уже не была уверена, что сможет сдержать крик.

Должно быть, он почувствовал опасность: открыл глаза с огромными черными зрачками и приказал:

— Поцелуй меня.

Лили подалась вперед, чувствуя себя куклой в его сильных руках, и прижала свои сомкнутые губы к его губам. Поцелуй получился целомудренным и нежным, несмотря на то что внизу плоть мужчины терзала ее собственную. Она была такой набухшей, влажной и разгоряченной, что Лили уже не верила, что это когда-нибудь закончится. А может, просто не хотела, чтобы закончилось. Может, ей хотелось, чтобы Аполлон заполнял ее так вечно и продолжал любить своей мощной, идеальной формы плотью до тех пор, пока она не лишится сознания. Он мог любить ее всю ночь напролет, а проснувшись, она обнаружила бы, что он, все такой же тугой и неутомимый, опять погружается в гостеприимные влажные глубины ее естества.

Но это не могло длиться вечно: подобное было возможно лишь в фантазиях Лили, порожденных его жаром и запахом, и когда они начали сбиваться с ритма, она протянула руку вниз и потерла свой чувствительный бугорок.

Это было восхитительно бесстыдно, и губы Аполлона изогнулись в довольной улыбке.

— Ты… ты… чего улыбаешься? — прошептала Лили, почти касаясь губами его влажной от пота шеи: — Да, мне нравится трогать себя, когда ты входишь в меня.

Эти слова оказались последней каплей. Аполлон заскрежетал зубами, и сухожилия на его шее натянулись от мощного освобождения плоти. Лили почувствовала, как ее заливает горячая влага, и, тоже взмыв на вершину блаженства, укусила его, ощутив на губах соль, ощутив вкус жизни.

Грейвс-Хаус выглядел довольно уныло.

Тревельон окинул взглядом темный фасад особняка, помогая выйти из кареты леди Фиби и ее пожилой кузине мисс Батильде Пиклвуд. Вход освещал единственный фонарь, и неизвестно, что было тому причиной: жадность или неприветливость хозяина дома.

— Уф! — выдохнула мисс Пиклвуд, когда ее ноги коснулись наконец посыпанной гравием поверхности подъездной аллеи. — Не слишком приятное место, но, надеюсь, пьеса это компенсирует.