Книга Путь серебра, страница 189 – Елизавета Дворецкая

— Те, кто хочет прийти, придите! – провозглашал Олав у очага, с рогом в руках приглашая на пир богов и альвов, все те сущности, что в эту ночь проникают в мир людей из своих таинственных миров. – Все, кто хочет остаться, – останьтесь. Те, кто хочет идти, – идите, мне и всем людям в этом доме – не вредите.

Гости пира прислушивались к его словам с замиранием сердца, желая и боясь расслышать, как мчится по небу Один на своем восьминогом коне, а за ним жуткое и шумное войско зимних туч… Как валит по улице шумная ватага умерших, кому только в эти ночи и можно погулять по земле, посидеть за столом с живыми.

Поднимая рог за павших, конунг снова помянул своего зятя, Грима сына Хельги, и с печалью глянул на то место, где три зимы назад еще сидел цветущий юноша, обещавший так много, а теперь расположился старик, еще сильнее поседевший за время болезни. Карл был как ходячее предание славных дел Хельги киевского, но, увы, уже ничего не имевший предложить будущему, кроме своих потомков. Из потомства его в живых оставалась одна Ульвхильд – цветок, срезанный косой судьбы, едва успел расцвесть.

— Мы так и не узнали, – сказал Олав, – как именно погиб мой зять Грим, чья рука нанесла ему смертельный удар… кто, где и как его погребал… – Он запнулся, невольно подумав уже в который раз, что тело Грима может быть и вовсе никак не погребено. – Но я не сомневаюсь… верно, как то, что огонь этот горит ярко, что Грим сын Хельги до последнего вздоха оставался образцом для воинов и сейчас, в эти мгновения, валькирия в палатах Одина подносит ему рог на весьма почетном месте…

Упомянув валькирию, он невольно взглянул налево – на свою старшую дочь. Ульвхильд сидела ровно, лицо ее было спокойно, но казалось, что ей не шестнадцать, а лет на десять больше. У нее было лицо женщины, смотрящей лишь в прошлое и ничего не ждущей от будущего.

«Я не знала, что ты так его полюбила!» – однажды воскликнула Сванхейд, не примечавшая, чтобы Ульвхильд до свадьбы, да и после, питала к Гриму горячие чувства, и удивленная такой глубокой скорбью. Конечно, соблюдать обычай нужно, но Ульвхильд, по виду спокойная, не рыдала, не жаловалась, притом не допуская даже мысли об утешении.

Едва не добавила: «И когда только ты успела?» Королева привыкла знать – или хотя бы считать, что знает, – обо всем, что делают, говорят и даже думают ее домочадцы, и эта загадка не давала ей покоя.

«Он был достойным человеком, – ответила Ульвхильд. – Он дал бы мне то будущее и ту жизнь, для которой я рождена и воспитана. Он стал бы могучим властителем, он многократно увеличил бы славу и владения своего отца. И я была бы с ним, как Фригг возле Одина, и каждый из наших сыновей получил бы в управление свою собственную страну. Но он погиб… Его первый шаг к славе оказался и последним! Он стяжал славу и даже добыл богатство, но это все! Он не пойдет дальше. Его сага оказалась слишком короткой. И моя вместе с ней. Ах, если бы и жизнь моя оказалась такой же короткой!»

«Горько пережить свою славу!» – однажды сказала Ульвхильд своему деду. И тот воззрился на нее в удивлении: скорее от него, поседевшего мужчины, можно было ожидать такого, но не от юной женщины, не достигшей и двадцати лет.

С того места, где сидел Карл, ему была хорошо видна другая молодая женщина – Витислава, невестка Альмунда. Если Ульвхильд сейчас воплощала осиротевшую Скади, то супруга Свенельда была будто цветущая Идунн с ее золотыми яблоками вечной юности. Кроме голубого платья, отделанного красным шелком, и золотых подвесок на красном парчовом очелье на ней было широкое длинное покрывало, привезенное ее мужем с Хазарского моря. По золотисто-желтому светлому полю были рассажены деревья с сине-зелеными крупными листьями, покрытые яркими багряными плодами, похожими на большие яблоки, но с зубчатым венчиком на маковке. Свенельд преподнес его жене после той первой ночи, которую они провели в своем новом доме.