Книга Великое расширение, страница 88 – Рэйчел Хэн

“Так и есть, – снова услышал он голос Сыок Мэй, – люди тебя любят. Ты способен на великие дела”.

“Кто-то любит, но только не ты”, – подумал Боонь. Она замолчала и больше не подавала голоса. Он часто вел с ней такие воображаемые беседы. В его представлении она оставалась семнадцатилетней девушкой, с которой они вместе окунулись в непривычный новый мир училища, – той Сыок Мэй, что любила читать и петь, той переполненной энергией Сыок Мэй, чья серьезная улыбка могла очаровать любого. Сейчас, десять лет спустя, Сыок Мэй изменилась. В ней сохранились лишь крупицы прежнего юношеского оптимизма. Годы борьбы – сперва с одним врагом, потом с другим – и отсутствие существенных результатов ожесточили ее. Пыла она не утратила, однако этот пыл тлел за крепкими стенами стоицизма.

И это не единственная перемена, напомнил голос у него в голове.

Да, признал А Боонь, она замужем.

Впрочем, сегодня это напоминание не вызвало привычного отчаяния. Мысли его снова переключились на га-менов в белых рубашках, бродящих по болоту. Внезапно в разгар предполуденной жары, стоя на рынке в окружении рыбьих потрохов, А Боонь увидел перспективу. Возможность.

Возвращаясь домой, они с Дядей ехали мимо культурного центра.

Здание выглядело безжизненным. Со стекол еще не сняли защитную бумагу, перед главным входом была натянута оранжевая лента. Зато мусор и остатки стройматериалов вокруг здания – штабеля кирпичей, доски, смятый брезент – убрали. Еще удивительнее, что вокруг здания, там, где прежде был красноватый пустырь, разбили газон. Из земли уже торчали зеленые травинки, все одной высоты, точно сделанные на фабрике и уложенные тут в виде большого ковра.

— Ты глянь только, – фыркнул Дядя, – мало того, что с нас налоги дерут, так еще и выстроили вон чего. Зачем? Следить за нами?

В знак согласия А Боонь кивнул.

Дядя покачал головой.

— Налоги. Регистрация, – мрачно проговорил он.

— Дядя, это не одно и то же, – возразил А Боонь, – га-мены не японцы.

— А ты откуда знаешь?

— Да брось, – отмахнулся А Боонь.

Он знал, каким все это представляется Дяде. Говорили, будто ан мо по наущению га-менов отправляют в тюрьмы их политических противников, будто они поджигают дома упрямцев, которые не желают переезжать. Но и это еще не все. С войны Дядя боялся людей, одетых по форме. Для него форма означала власть и жестокость. Силу, способную подхватить и в одну секунду раздавить тебя, – он не сомневался, что власть предназначена лишь для подавления.

— Держись подальше от га-менов, – сказал Дядя.

Внимание А Бооня привлекло большое объявление на стене центра, рядом с плакатом о церемонии открытия. Прежде он этого объявления не видел – похоже, его повесили сегодня утром.

Требуются сотрудники, готовые заняться общественно-полезной деятельностью.

Они проехали мимо, но А Боонь все смотрел в зеркало заднего вида, в котором отражался белый квадрат на стене.

Дядя высадил его возле дома. На болоте никого не было, га-мены исчезли.

— Боонь, – позвала Ма, – к тебе друзья пришли.

Он разулся, оставив грязные шлепанцы у порога, и вошел в дом. За кухонным столом сидела Сыок Мэй. Забранные в две блестящие косы волосы, словно витые канаты, падали на плечи. Увидеть ее А Боонь не ожидал, его словно уличили в чем-то недостойном, будто Сыок Мэй подслушала беседы, которые он вел с ней у себя в воображении. И тем не менее его пронзила радость от того, что она рядом, он точно стряхнул с себя долгий сон.