Книга Настоящая фантастика 2012, страница 182 – Алексей Бессонов, Андрей Дашков, Степан Вартанов, и др.

— Нет. Я просто видел. Мамми, а мистер Ковач плохой человек?

Антония замерла с непарными носками в руках.

— Почему ты так решил?

— Он думает плохие мысли про тебя. Мамми, а я скоро умру?

Он спросил об этом тем же голосом, каким ежедневно задавал сотни вопросов. В животе у Антонии болезненно сжалось, ноги ослабели, она опустилась на табурет.

— С чего ты взял, глупенький?

— Я не взял, – сказал Давид. – Я знаю.

* * *

— Мамми, – сказал Давид, – почему я не такой, как другие?

— Так бывает, – пробовала объяснить Антония. – Бог посылает нам испытания, чтобы укрепить веру.

— Я не об этом, – неторопливо перебил Давид. – Не о том, что не могу ходить. Я другой. Я могу летать. Мысленно. Быть здесь и сразу не здесь. Я могу бывать на других планетах. Ты можешь бывать на других планетах?

Она не понимала его… И никто не понимал!

В два или три года Давид придумал игру. Он закрывал глаза и трогал лицо пальцами. Это вызывало странные ощущения. Иногда красочные, как радуга, иногда пугающие. Он сжимал мочки ушей – и рождались звуки. Чем сильнее нажатие, тем выше и пронзительней звук. Можно даже мелодию наиграть. Жаль только, ее никто не услышит… А еще была такая игра: легонько барабанить пальцами по векам. От каждого удара в голове вспыхивают и медленно гаснут радужные круги… и тогда он видит далеко, гораздо дальше, чем глазами…

Пугающими ощущения становились, когда он затыкал уши и надолго задерживал дыхание. В голове рос шум, и Давид оказывался в чудно́м месте. Это была рубка космического корабля, а он был навигатор и прокладывал путь к новым мирам. Стремительно проносились под прозрачным днищем незнакомые пейзажи чужих планет… выжженное зноем карминно-красное плато… немыслимо высокие и тонкие скалы… голубые, изрезанные глубокими синими трещинами ледяные пустыни… Каждый раз это было что-то новое, неповторимое. Но всегда сны наяву были связаны со стремительным, неудержимым полетом.

* * *

Через неделю Горацио появился снова. Антония приняла его в гостиной, предложила кофе. Она со страхом ждала, что он скажет. Пощипывая усики-перышки, Горацио заговорил:

— Это, конечно, не мое дело, сеньора… Но я все же хотел спросить… Что с Давидом? Что говорят врачи?

— Врачи! – с горечью отозвалась Антония, ожидавшая услышать другое. – Гринго считают, что их доктора лучшие в мире, но они ничего не поняли в болезни моего сына. Они наговорили мне столько умных слов… Но если бы они что-то понимали, он не сидел бы сейчас в инвалидном кресле.

— И что же, нет никакой надежды?

— Я собираюсь свозить Давида в Мексику, к одной бабке… Может быть, это поможет, как вы думаете?

— Да, конечно, – согласился Горацио. – То есть я хотел сказать, это ваше право. Скажите, сеньора, вы подумали над моим предложением? Насчет Калифорнийского университета…

Ну вот, началось!

— Спасибо вам за заботу, сеньор Горацио, – решительно сказала она. – Я очень благодарна вам за помощь, но… В общем, это не для нас.

— Но почему? Почему? – закричал Горацио, вскакивая и делая несколько быстрых шагов по гостиной. – Это же неразумно! Просто неразумно! – И он заговорил, торопливо, сбивчиво, словно боялся, что она не станет его слушать: – Вспомните, в каких условиях вы живете. Ютитесь впятером в тесной, душной конуре. Хотите, чтобы это и дальше продолжалось? Своим упрямством вы лишаете парня перспектив.