Книга Настоящая фантастика 2012, страница 185 – Алексей Бессонов, Андрей Дашков, Степан Вартанов, и др.

Антонии хотелось крикнуть: «Нет! Только не Карамелька!» Но вместо этого из перехваченного невидимой рукой горла вырвалось бульканье. И воздух… Воздух вдруг стал густым и вязким, как патока, – ни двинуться, ни пошевелить пальцем.

Горацио расплылся в улыбке.

— Мы не хотим причинить Давиду (Да-ви-ду) зла, – сказал он. Глаза у него были ртутные. – Мы хотим причинить только добро. Ему и себе. Где наш, скажите.

И снова кто-то бесцеремонный принялся настойчиво и дотошно копаться в ее памяти. Закончив досмотр, Горацио вежливо, хотя и несколько монотонно, проговорил:

— Спасибо. Теперь мы знаем. Наш в этом доме. Он забыл, что он наш. Мы должны посовещаться. – И тут же, без малейшей паузы: – Мы посовещались. Мы не можем покинуть Землю без нашего. Но мы можем спасти Давида.

И тут голос вернулся к Антонии – она снова обрела дар речи.

— Не надо! Его не надо спасать! С ним и так все прекрасно!

По глазам Горацио пробежала зеленая полоса.

— С ним не все прекрасно, – сказал он. – Его функции нарушены. Вы не видите. Почему?

Он наклонился к Антонии и почти шепотом, словно доверяя ей величайшую тайну, проговорил:

— Вы не такие, как мы. Совсем не такие. Если не понимаете, скажите.

— Я не понимаю! – с отчаянием выкрикнула Антония.

Горацио улыбнулся.

— Мы объясним, – снисходительно сказал он. – Вы ограничены. У вас нет того, что есть у нас. Мы видим время. Наследуем память родителя. Делаем бесплодное плодным. Мы вкусно пахнем. И мы кувыркаемся. Кувыр-ка-ем-ся, – с сомнением повторил он. Потом сказал решительно: – Мы другие. Внутри. Снаружи мы такие, как вы. Мы можем: любить, плакать, смеяться. Снаружи. Да. Теперь скажите, если не понимаете.

Антония молчала. Горацио терпеливо ждал. Так и не дождавшись ответа, он сказал:

— Давид слишком долго пробыл внутри. Он не развивался, как должен был. Он изменился. Может погибнуть, если не снять. С ним совсем не все прекрасно.

Антония с трудом выговорила:

— Но если вы… если вы снимете… то, что снаружи… что будет с Давидом?

— Он изменится, – просто сказал Горацио. – Станет другим. Станет таким, каким должен быть. Как мы.

— Будет ли он любить, плакать, смеяться?

— Нет.

— Будет ли он хотя бы иногда грустить по дому?

— Нет. Он будет кувыркаться. Кувыр-кать-ся.

— А меня? Будет он помнить меня?

Горацио смотрел слепыми ртутными глазами и сердечно улыбался.

— Скорее, – поторопил он. – Решайте скорее. Через час вы должны решить. Через час. Иначе он умрет.

— Задняя дверь не отпирается, – сообщил Педро, появляясь в коридоре. – Я уж и ножом пробовал, и ломиком… Бесполезно!

— И потолочное оконце, – отозвалась из туалета Розалия. – Дева Мария, ну и мрак там! Будто Конец Света!

— А как насчет подпольного лаза? – крикнул Педро.

— Глухо. – Рубен вышел из кухни, сдирая с себя густую паутину. В руках у него была полная бутылка виски. – Можно подумать, люк землей завалило…

— Превосходно! – истерично расхохотался Папа Артур. – Мы в ловушке. Они обложили нас по полной! – Он сделал винт пальцами, и Рубен с готовностью расплескал по стаканам. – Может, попробовать разобрать крышу, а?

И тут Давид подал голос. Он сидел с девочками перед телевизором. На экране беззвучно скакал Элвис Пресли. Телевизор был обесточен, но работал. Почему-то это никому не казалось странным.