Книга Измена на Первом Курсе, страница 69 – Мира Лаверн

На несколько секунд стало легко.

Потом я вспомнила, что за стеклом могут снимать.

Оглянулась.

Никого.

— Что? — спросил Марк.

— Ничего.

Он понял.

— Можем закрыть жалюзи.

— Тогда будет выглядеть, будто прячемся.

— Соня.

— Знаю.

Я сама подошла к окну и опустила жалюзи.

Не ради чужих мыслей.

Ради работы.

По крайней мере, сказала себе так.

Фильм менялся быстрее, чем я успевала привыкнуть.

Исчезли сцены, где герои клялись быть вместе.

Вместо них появились разговоры о разных расписаниях, новых друзьях, одиночестве посреди толпы.

Герой больше не был однозначно надёжным.

Но и не становился предателем.

Он просто хотел больше свободы, чем мог честно признать.

Героиня пыталась удержать прежние правила.

Но не выглядела виноватой.

Мы спорили о каждой сцене.

Марк боялся, что я превращаю героя в Никиту.

Я боялась, что он слишком защищает героя.

— Почему он не может просто сказать, что ему тесно? — спросила я во время работы.

— Может.

— Тогда пусть говорит.

— В первой половине фильма?

— Да.

— И конфликт закончится.

— Нет. Она может не принять.

— Тогда ответственность будет на ней.

— Частично.

— Ты хочешь показать, что виноваты оба?

— Я хочу показать, что честность не гарантирует хорошего результата.

— Но ложь гарантирует плохой.

— Это слишком прямой вывод.

— Потому что правда.

— Художественная история не обязана формулировать мораль.

— А что обязана?

— Заставить зрителя почувствовать.

— Что?

— Сложность.

Я отложила ручку.

— Иногда всё просто. Он лжёт — значит, виноват.

— В ситуации с Никитой — да.

— А в фильме?

— Фильм не должен быть протоколом.

— Почему ты всё время его отделяешь?

— Потому что иначе ты навсегда оставишь Никиту в центре своей первой работы.

Это задело.

— Он и так в центре.

— Пока.

— Ты думаешь, можно просто переписать и забыть?

— Нет.

— Тогда не говори так.

— Я говорю, что история может стать больше него.

— За три недели?

— За сколько получится.

Марк не жалел меня.

Иногда хотелось, чтобы пожалел.

Тогда можно было бы разозлиться и уйти.

Но он требовал.

Просил переписать слабые сцены.

Возвращал диалоги.

Не принимал правку только потому, что она была написана в четыре утра и стоила мне слёз.

Однажды сказал:

— Это хорошо.

Я посмотрела.

— Что именно?

— Весь эпизод.

— Без «но»?

— В конце лишняя реплика.

— Вот.

— Но эпизод хороший.

Я перечитала.

— Какая лишняя?

— «Мы всё равно справимся».

— Почему?

— Потому что они только что поняли, что не уверены.

— Это попытка себя успокоить.

— Тогда нужно показать, что не верят.

— Как?

— Ты актриса.

— Нет.

— Теперь да.

— Не напоминай.

Он улыбнулся.

— Попробуй сказать.

Я произнесла:

— Мы всё равно справимся.

— Веришь?

— Нет.

— Тогда работает.

Я снова сказала.

Тише.

Не как обещание.

Как просьбу.

Марк кивнул.

— Оставляем.

Его похвала значила больше, чем должна была.

Я замечала.

Старалась не замечать.

Когда он говорил «хорошо», внутри становилось теплее.

Не потому, что Марк нравился.

Потому что работа была моей.

Потому что он не хвалил из жалости.

Я надеялась.

Монтаж затянулся до ночи.

Мы собирали первые переснятые сцены, чтобы понять, совпадает ли новый материал по стилю.

Арсений сидел за компьютером.

Марк стоял у него за спиной.

Я — рядом.

Яна пришла после библиотеки и устроилась на диване с учебником.

— Я ничего не понимаю, — сказала она через десять минут.