Книга Завтра, завтра, завтра, страница 177 – Габриэль Зевин

«Да, – решаешь ты. – Почему нет?» Возможно, на этот раз ты победишь.

Миг – и ты снова цел и невредим. По твоим жилам струится свежая кровь. Твои обновленные перья сияют. Твои кости срослись.

Ты летишь медленнее, чем в прошлый раз, запечатлевая в мозгу каждую мелочь. Коров. Лаванду. Мурлыкающую Бетховена женщину. Жужжащих в отдалении пчел. Печального старичка и плещущихся в пруду подростков. Главное – ничего не упустить. Ни биения собственного сердца перед тем, как выйти на сцену. Ни прикосновения кружевных манжет к твоей коже. Ни голоса мамы, напевающей песню «Битлз» с ливерпульским акцентом. Ни восторга после первого прохождения «Итиго». Ни крыши здания на бульваре Эббот-Кинни. Ни вкуса губ Сэди, отдающих выпитым тобой «Хефевайценом». Ни бритой головы Сэма, покоящейся у тебя в ладонях. Ни гирлянды из тысячи бумажных журавликов. Ни солнцезащитных очков с желтыми стеклами. Ни божественного персика.

«Не упустить ничего из этого мира», – думаешь ты.

Ты подлетаешь к земляничной поляне. Ты знаешь, что это ловушка.

И летишь дальше.

1

Впервые Маркс умер на глазах у Сэма в октябре 1993 года, когда изображал Банко в «Макбете». Спектакль проходил в камерном, завешенном черными драпировками зале.

— В общем, смотри, – сказал ему Маркс за пару недель до спектакля. – Мы с Флинсом скачем на званый ужин к Макбету. Спешиваемся… хотя вряд ли у нас будут лошади, это все-таки студенческий театр… и я зажигаю факел. Иначе как убийцы меня увидят? И вот они появляются! Их трое. Они нападают, и я картинно умираю, восклицая: «Измена!»^[9], – Маркс понизил голос. – Директор у нас – идиот. Мне приходится репетировать в одиночку, чтобы не провалить спектакль. Сэм, будь другом, сыграй убийц, хорошо? Я выйду из ванной, а ты на меня внезапно набросишься.

Маркс протянул Сэму экземпляр «Макбета» в бумажной обложке, открытый на третьей сцене третьего акта.

Сэм прожил с Марксом всего двадцать три дня, то есть явно недостаточно для того, чтобы захотеть его убить (даже понарошку) или пройти с ним роль. Он не желал ввязываться в чужие драмы и впутываться в чужие жизни. Он придерживался четкого правила: хочешь жить в мире и согласии с соседом – держи дистанцию. Чем меньше вы друг о друге знаете, тем лучше.

К тому же Сэму вовсе не улыбалось, чтобы Маркс заметил его «ограниченную дееспособность». Хотя ограниченная дееспособность была, по мнению Сэма, уделом хромых калек, а Сэм никогда не считал себя хромым калекой и просто «припадал на одну ногу». Сэм представлял свое тело как отживший век джойстик, поворачивающийся лишь вперед-назад или вправо-влево. Он успешно скрывал хромоту, тщательно избегая тех мест, где его хромота могла бы проявиться: неровных поверхностей, ненадежных лестниц, танцполов и прочих увеселительных заведений, предлагаемых аналоговым миром.

— Я не актер, – запротестовал Сэм.

— А это вовсе и не актерство, – успокоил его Маркс, – а имитация убийства.

— Слушай, мне столько всего прочитать надо. И заковыристую задачку решить до среды.

Маркс скорчил уморительную мину и схватил диванную подушку.

— Гляди, это – Флинс.

— Кто такой Флинс?

— Мой сын. Он сбегает. – Маркс швырнул подушку к двери и заорал: – Флинс, беги!^[10]

— Какое безрассудство – оставлять в живых сына человека, которого вы убили, – буркнул Сэм. – А Флинсом его зовут, потому что он носит одежду из флиса?