Книга На переломе веков, страница 16 – Алексей Фирсов

Раздался первый всхлип, затем кто-то ахнул, и вдруг вся эта огромная толпа снова рухнула на колени. Но теперь это был не рабский страх, а искреннее, потрясенное благоговение. Женщины плакали, старосты кланялись до самой земли, выкрикивая слова благодарности «матушке-заступнице».

Я не стала слушать эти излияния. Быстро развернувшись, я скрылась в прохладном сумраке дома.

Сергей Волконский вошел в мой кабинет через несколько минут. Его красивое лицо было искажено смесью шока, непонимания и почти мистического ужаса.

— Анна... — он заговорил не сразу, нервно расхаживая по комнате. — Что вы наделали? Вы хоть понимаете, что вы только что сотворили? Вы отдали им землю! Вы отказались от барщины! Это же миллионы рублей, это ваше состояние!

Я сидела за столом, спокойно наливая себе бокал легкого вина из графина.

— Мое состояние, Серж, никуда не денется, — невозмутимо ответила я. — Оброк, который они будут платить, работая на себя и имея стимул к труду, принесет мне куда больше стабильных денег, чем урожай, собранный из-под палки пьяным приказчиком. Свободный человек работает лучше раба. Это простая математика.

Князь остановился напротив моего стола, опираясь на него обеими руками. Его черные глаза лихорадочно блестели.

— Математика?! Вы говорите как сухой лондонский банкир! Анна, петербургское дворянство вас сожрет! Вас назовут сумасшедшей, якобинкой! Отказаться от своих крепостных... Никто из нашего сословия не пойдет на это по доброй воле. Мы рождены, чтобы управлять этими людьми. Они — наша собственность, переданная нам Богом и Государем!

Я медленно поставила бокал на стол. Моя холодная, расчетливая маска исчезла. Я посмотрела в глаза этому блестящему, образованному аристократу, восхищавшемуся французской революцией, но не способному увидеть человека в собственном крестьянине.

В этот момент пропасть между нами — пропасть в двести лет — стала физически осязаемой.

— Я не хочу владеть людьми, Сергей, — мой голос прозвучал тихо, но в нем была сталь, от которой Волконский невольно отшатнулся. — Я. Не. Рабовладелец.

Я поднялась из-за стола и подошла к окну, за которым всё еще гудела взбудораженная, счастливая деревня.

— Вы читаете французских просветителей, вы восторгаетесь Бонапартом, вы говорите о великих идеалах в моем светском салоне, — я повернулась к молодому любовнику, скрестив руки на груди. — Но когда дело доходит до того, чтобы просто перестать торговать живыми людьми как скотом на ярмарке, вся ваша просвещенность заканчивается. Ваша свобода — это свобода носить красивые эполеты и говорить красивые речи. А моя свобода — это дать человеку право на его собственный труд.

Волконский стоял посреди кабинета, совершенно раздавленный. Впервые за всё время нашего знакомства он смотрел на меня не как на прекрасную, загадочную женщину, а как на инопланетное существо. Он видел перед собой силу, которая была страшнее любых масонских лож и радикальных комитетов. Силу абсолютной, бескомпромиссной исторической правды, до которой его веку еще предстояло расти и расти сквозь кровь и бунты.

— Вы... вы пугаете меня, Анна, — хрипло признался молодой князь.

— Я знаю, мой милый, — я грустно, чуть снисходительно улыбнулась ему. — Привыкайте. Будущее всегда пугает тех, кто слишком цепляется за прошлое. А теперь распорядитесь, чтобы подавали лошадей. Мы возвращаемся в Петербург. Пора посмотреть, как Император Александр отреагирует на мою инициативу.