Книга На переломе веков, страница 17 – Алексей Фирсов

Глава 9. Московские колокола и Парижский мир

Сентябрь 1801 года обрушился на Москву колокольным звоном.

После нашей напряженной поездки в рязанские имения мы с князем Волконским вернулись не в сырой Петербург, а в древнюю столицу. Весь двор, сенаторы, дипломатический корпус и гвардия перебрались сюда ради главного события десятилетия — коронации Александра I.

Пятнадцатого сентября Успенский собор Кремля сиял так, словно его омыли расплавленным золотом. Я стояла на специально возведенных трибунах для высшей аристократии, затянутая в тяжелое парадное платье из синего бархата, и наблюдала за историей.

Молодой Император был ослепительно хорош собой. Высокий, голубоглазый, с античным профилем и мягкой, чарующей улыбкой. Когда митрополит возложил на его светлую голову Большую императорскую корону, по собору пронесся благоговейный вздох. Александр казался сущим ангелом, спустившимся с небес, чтобы даровать России долгожданную свободу после мрачных лет павловской муштры.

Но я, вооруженная знанием истории и пронзительной оптикой человека из будущего, видела иное.

Я видела, как под тяжестью короны едва заметно дрогнули плечи этого двадцатитрехлетнего юноши. В его прекрасных, глубоких глазах плескалась затаенная, неизбывная тоска — тень мартовской ночи в Михайловском замке. Тень убитого отца, через кровь которого он перешагнул на пути к этому золотому трону. «Северный Гамлет», — так назовут его современники, и они будут абсолютно правы.

Сергей Волконский в этот день находился при исполнении. В ослепительном мундире кавалергарда он стоял в почетном карауле, вытянувшись в струну, и не сводил восторженных глаз со своего монарха.

Наши отношения после той ссоры в рязанском имении претерпели странную трансформацию. Охваченный мистическим ужасом перед моим холодным прагматизмом и решением освободить крестьян, Сергей не ушел. Напротив, он привязался ко мне еще сильнее. Моя независимость ломала его привычные, книжные шаблоны, но в то же время действовала на него как сильнейший наркотик. Он больше не пытался поучать меня идеями Руссо; он смотрел на меня как на жрицу какого-то древнего, пугающего, но невероятно притягательного культа.

Вечером того же дня торжества переместились в Грановитую палату.

Бриллианты, шампанское, блеск орденов и запах дорогих духов слились в единую симфонию торжествующей Империи. Я стояла у узкого стрельчатого окна, потягивая вино, когда ко мне подошел канцлер граф Александр Воронцов — двоюродный племянник моего покойного мужа, человек умный и весьма ко мне благосклонный.

— Великолепный день, не так ли, Анна? — он поднял бокал, приветствуя меня. — Но настоящий праздник сегодня не только здесь, в Кремле. На южных границах свершилось великое дело.

— Вы имеете в виду Грузию, Александр Романович? — я чуть склонила голову, показывая свою осведомленность.

Граф удовлетворенно кивнул.

— Именно. На днях Государь подписал окончательный манифест. Восточно-Грузинское царство, Картли-Кахетия, добровольно и окончательно вошло в состав Российской империи. Царь Георгий XII сам просил нас об этом на смертном одре, чтобы спасти свой народ от персов и турок. Мы получили не просто новые земли, графиня. Мы получили надежный щит на Кавказе.

— И долгую, кровавую войну в горах на ближайшие полвека, — тихо, почти про себя пробормотала я, вспомнив уроки истории. Присоединение Грузии было лишь началом долгой Кавказской войны.