Книга На переломе веков, страница 86 – Алексей Фирсов

Глава 46. Шпиль Святого Стефана и тоска по дому

Ноябрьская Вена была по-своему очаровательна. Когда утренние туманы рассеивались, уступая место бледному осеннему солнцу, город приобретал графичную, почти безупречную четкость.

Мы с Амалией неспешно прогуливались по Грабену — самой элегантной и оживленной улице австрийской столицы. Вокруг кипела жизнь: мимо нас с легким стуком проносились лакированные экипажи, дамы в изящных шляпках и кавалеры в приталенных рединготах раскланивались друг с другом, а из приоткрытых дверей многочисленных лавочек доносились запахи дорогих духов, свежей кожи и жареных каштанов.

В самом центре улицы в лучах солнца ослепительно сияла золотом Чумная колонна, а чуть дальше, упираясь своим грандиозным, почти пугающим готическим шпилем в свинцовое небо, возвышался собор Святого Стефана. Его каменные кружева и мозаичная крыша всегда вызывали у меня благоговейный трепет перед средневековыми мастерами.

Нагуляв аппетит, мы решили укрыться от свежего ветра в одной из знаменитых венских кофеен.

Заведение встретило нас густым, дурманящим ароматом свежемолотой арабики, растопленного шоколада и горячей сдобы. Мы заняли уютный столик у окна. Услужливый официант во фраке мгновенно принес нам на серебряном подносе две белоснежные фарфоровые чашки с кофе, увенчанным пышной шапкой взбитых сливок, и тарелочку со знаменитыми венскими рогаликами — кипферлами.

Я с наслаждением отпила горячий напиток, наблюдая за прохожими на Грабене, и вдруг заметила, что Амалия даже не притронулась к своей чашке. Она бездумно водила серебряной ложечкой по блюдцу, а её взгляд был устремлен куда-то сквозь оконное стекло, далеко за пределы Австрийской империи.

— Что с тобой, моя милая? — мягко спросила я, ставя чашку на стол. — На тебе лица нет. Неужели вчерашний вальс с венгерским гусаром так утомил тебя? Или предчувствуешь мигрень?

Амалия вздрогнула, словно очнувшись от глубокого сна. Она подняла на меня глаза, и я увидела в них то, чего не замечала уже много месяцев — глубокую, щемящую тоску.

— Нет, Анна, дело не в мигрени... И уж точно не в гусарах, — она тяжело вздохнула и наконец сделала маленький глоток кофе, словно пытаясь проглотить подступивший к горлу комок. — Вена прекрасна. Эти балы, музыка, этот кофе... Я словно снова вернулась в юность. Вырвалась из того кошмара, который устроил мой муж. Я бесконечно тебе за это благодарна.

— Но? — я вопросительно приподняла бровь, зная, что за такими вступлениями всегда следует «но».

Амалия опустила глаза на свои сцепленные в замок руки.

— Но я устала от праздника, Анна. Я вдруг поняла... я невероятно скучаю по дочери. По моим маленьким внукам.

Её голос дрогнул. Блестящая светская львица, еще вчера кружившая голову австрийским дипломатам, внезапно исчезла, оставив передо мной любящую, тоскующую женщину.

— Вчера, когда мы гуляли у Шёнбрунна, я увидела кормилицу с двумя малышами, — тихо продолжила она, и на её глаза навернулись слезы. — Мальчик был так похож на моего старшего внука... У него так же смешно топорщились вихры на затылке. И я подумала: что я здесь делаю? Прячусь? Танцую на краю пропасти, пока моя девочка там, в России, в тревоге ждет новостей? Муж-дебошир — это страшно, но остаться вдали от семьи, когда Европа готовится к войне... это невыносимо.