Книга На переломе веков, страница 89 – Алексей Фирсов

Я ничего не ответила, лишь медленно обмахнулась веером. Вена с её вальсами вдруг показалась мне слишком душной, а ледяной, соленый ветер Стокгольма манил своей суровой честностью. Выбор предстоял непростой, но в девятнадцатом веке, стоявшем на пороге грандиозной катастрофы, любая возможность закрыть гештальты прошлого стоила того, чтобы рискнуть.

Глава 48. Цена безопасности и исписанные салфетки

Раздумья заняли у меня ровно одну бессонную ночь.

Я сидела у камина в своей венской спальне, глядя, как остывают угли, и мой внутренний стратег безжалостно расправлялся с моей же женской сентиментальностью.

Поехать в Стокгольм? Открыть эту резную шкатулку и снова увидеть Шарля, ставшего блестящим офицером? Соблазн был велик. Но мой разум из двадцать первого века кричал об опасности.

Я слишком хорошо знала, как лягут геополитические карты в ближайшие годы. Впереди был тысяче восемьсот пятый год и Аустерлиц. А за ним — Тильзитский мир, после которого Россия и Франция временно станут союзниками, а Швеция окажется по другую сторону баррикад. Разразится тяжелая, кровопролитная Русско-шведская война, по итогам которой Империя отберет у шведов Финляндию.

Если я сейчас появлюсь в Стокгольме, если возобновлю эту связь, я повешу на шею Шарлю мельничный жернов. Королевский адъютант, состоящий в близких, интимных отношениях с влиятельной русской графиней, вдовой екатерининского вельможи? Когда грянут пушки, шведская тайная полиция мгновенно вспомнит об этом. Его обвинят в шпионаже, в измене. Его блистательная карьера, а возможно, и жизнь, будут уничтожены.

Моя любовь к нему — если это всё еще была любовь, а не чувство собственничества и ностальгия — должна была выражаться в том, чтобы оставить его в покое.

Утром я написала графу Ферзену короткую, безупречно вежливую записку. Я сослалась на слабое здоровье Амалии и необходимость скорейшего возвращения в Россию до начала зимних метелей. Я просила передать адъютанту Его Величества мои самые искренние пожелания успехов на службе. И всё. Дверь в прошлое была плотно закрыта на тяжелый засов.

Спустя несколько дней, решив развеять легкую меланхолию, мы с Амалией отправились обедать в один из лучших ресторанов в центре Вены. Заведение славилось превосходной жареной уткой и уютом.

В зале было немноголюдно, играла тихая музыка, и мы, наслаждаясь десертом, лениво обсуждали последние светские сплетни.

Внезапно мое внимание привлек человек, сидевший в самом дальнем, тускло освещенном углу.

Это был господин в изрядно помятом, почти неряшливом сюртуке. Его густая, непокорная грива темных волос торчала во все стороны, словно он только что пережил удар током. Он сидел один, совершенно игнорируя остывшую еду на своей тарелке. Лицо его было искажено напряженной, почти болезненной гримасой: он то яростно хмурил кустистые брови, то мычал что-то себе под нос, отбивая пальцами невидимый ритм по столешнице.

Но самым странным было то, что он делал. В руках у него был огрызок карандаша, которым он с маниакальным упорством чиркал прямо по крахмальным ресторанным салфеткам, оставляя на белоснежной ткани грубые, черные следы.

— Боже мой, — брезгливо поморщилась Амалия, проследив за моим взглядом. — Какой неприятный, дикий человек. Кого только не пускают нынче в приличные заведения. Он же портит белье!