Книга Сказания о ёкаях, страница 129 – Анастасия Гор

— Полагаю, – согласился Странник и бросил на Сою беглый взгляд, значение которого Кёко не смогла прочесть до конца, потому что не знала их историю, но нутром чувствовала, что одним лишь преследованием дело не ограничивается. – Я до сих пор гадаю, как он снова и снова меня находит. Возможно, устойчивость к чарам, развившаяся в силу определённых обстоятельств детства или же воспитания ума. Из-за этого всё повторяется по кругу вот уже который год: он цепляется как репейник, а ты его на себе таскай. Благо что, как репейник, быстро же теряется, если повезёт. Всего мы не дольше месяца-то вместе странствовали…

— Полтора месяца! – закричал снова Соя, на сей раз обиженно. – Для тебя это что, правда ничегошеньки не значило? Ах, какая чёрствость! Чёрствый Дикий лис!

«Ученик, – всё, что вместо их перепалки слышала и повторяла про себя Кёко. – Ученик, ученик».

Сказать, что это набило ей оскомину, значит не сказать ничего. И дело было не столько в зависти или же ревности (кто-то и здесь её опередил!), сколько в том, как красноречиво это характеризовало Сою – и отнюдь не в лучшую сторону. Несомненно, каждый ученик мечтал превзойти своего учителя, но Кёко и помыслить не могла о том, чтобы посметь его заменить. Пускай хоть день, хоть месяц или год, но Странник, так или иначе, разделил с этим ноппэрапоном свои путешествия, а значит, делил еду, кров, знания и опыт, ровно как и с Кёко.

«Он знает про Дикого лиса, – продолжала переваривать она. – Значит, наверняка знает и про Фусу. Знает всё, что знаю теперь я, и… всё равно украл её!»

Короб. Это было даже не воровство – это было предательство. История пяти великих семей знавала множество таких: ученик, пытающийся учителя отравить; ученик, соблазнившей дочь учителя, чтобы стать его преемником; ученик, очернивший имя учителя, приписав ему для того злодеяния, которые совершил сам; и всякое прочее ужасное, бесчеловечное, подлое. Наказания за подобное всегда суровыми были, а там, где провинность граничила с богохульством, как здесь, в «Кратком изложении о преступлениях и бесчинствах», и вовсе могла быть записана смерть.

То, что должен сделать с Соей Странник – нет, Иварасамбе, защищающий свою Фусу, – Кёко было даже представить страшно. Она поёжилась и принялась напряжённо следить за Странником, когда он, отряхнув руки от паровой булочки, медленно поднялся со своего места.

— Вот и всё. Я отдохнул, – торжественно объявил он. – И хорошо поел. И наступило утро. Чувствую себя здоровым и полноценным. Словом, сегодня явно хороший день, так что можно приступать.

— К чему? – спросила Кёко осторожно.

— К воспитанию, – сказал он, затем обошёл костёр, подошёл к Сое, по-детски раскачивающемуся на пне взад-вперёд от скуки, и, занеся руку высоко-высоко, огрел его кулаком по голове.

— Ай, ай! – запричитал тот, с нытьём свалившись с пня. – Больно же!

— Ещё раз возьмёшь мой короб, – сказал Странник ему серьёзно, – и маску носить больше будет не на чем. А теперь кисэру мою в снегу найди, помой и вытри, чтоб через пятнадцать минут на коленях у меня лежала.

Кёко казалось, что за кражу священной реликвии, сотворённой из костей твоей возлюбленной, причитается наказание посильнее, чем тумак, но спорить не стала. Она особо не переживала за Сою – уж точно не после того, как он оставил порез на её щеке, который всё ещё кровил, если сильно сморщиться и потревожить его, – но выдохнула с невольным облегчением. Просто не любила расправы – утешала она себя – и не хотела, чтобы Странник брал на душу ещё одно убийство, пускай и справедливое.