Книга Сказания о ёкаях, страница 137 – Анастасия Гор

— Отдели и одолжи ей одну из своих масок. Да, вот эта в самый раз, спасибо.

Холодный фарфор изнутри – мягкая серая шёрстка снаружи. Кошачья. С двумя ушами, торчащими надо лбом, и беленькими разводами там, где маска изгибается вокруг рта, чтобы оставить его открытым. С вырезами для глаз, благо большими, чтобы они целиком в них помещались и почти не мешали видеть. Невесомая, как вторая кожа. Невесть откуда появившаяся маска прижалась к щекам Кёко и легла на них идеально, прилипла сразу же, едва Странник чуть-чуть надавил. Кёко ойкала, пока её ощупывала, и, уже поняв, что к чему – «Ёкаи поблизости?», – резво последовала за ним к каменному фонарю-торо, что как гриб вырос среди полуголых деревьев. Спустя несколько шагов тут и там стали появляться такие же, закутанные в матовый туман, как в парчу. Он не поднимался от земли, как положено, а спускался откуда-то сверху – должно быть, вместе с дождём, который всё капал и капал, но ничуть не холодил, а только рисовал на небе радугу и весело барабанил по круглым шляпкам фонарей, вырезанным из серо-голубого гранита.

Странник один из них, шершавых, ладонью погладил, поскрёб когтистыми пальцами, будто бы почесал, и первым окунулся в тот зернистый рыжеватый свет, который они излучали средь белого дня. Кёко последовала за ним, и белый день вдруг обернулся чернично-фиолетовыми сумерками. Свет смешался с темнотой, холод – с теплом, а снег – с дождём, и не было другого слова, которое бы просилось на ум больше, чем «колдовство».

Дальше, за деревьями, торо перемигивались с бирюзовыми огнями, похожими на ониби^[74]. Кёко схватилась обеими руками за Кусанаги-но цуруги, но, посмотрев на Странника, успокоилась, ибо был спокоен он. Спустя ещё несколько шагов огни выплыли из-за неопадающих азалий и оказались самыми обычными бумажными фонарями. Правда, в руках у вереницы весьма необычных существ.

— Пусть цитра и сё, какими бы разными ни были, всегда играют в унисон^[75], – добродушно пожелал Странник, почтительно склонив голову перед двумя фигурами – белой и чёрной, – ступающими им навстречу под красным зонтом. Кёко, когда-то тоже побывав такой же фигурой в белом, не могла не узнать это сочетание цветов. А секундой позже она узнала среди развевающихся шлейфов нарядных кимоно – хвосты, среди шествующих за ними гостей – кицунэ и поняла, что они оказались прямо на пути у лисьей свадьбы.

«Ах, так правду говорят про дождь с радугой!»^[76]

Если при виде этого леса, превращённого ими в торжественный зал, на ум просилось слово «колдовство», то при виде жениха и невесты – «очаровательно». Нет, даже скорее «изумительно». Огненно-красный мех их хвостов, сплетённых вместе – у каждого по три, – идеально сочетался с нежно-розовыми нитями, которыми была вышита одежда: на спине жениха узор из глициний зачинался, а на спине невесты – заканчивался. Оба кицунэ, и оба сейчас только наполовину люди. С массивными и мягкими лапами, с ногтями и острыми ушами, но миловидными и совсем юными лицами – вчерашние дети. Голову невесты покрывал белоснежный цунокакуси^[77] по традициям людей, хотя у обоих глаза были таких цветов, каких у тех и вовсе не встретишь. На шее алела кровь, насквозь ажурные воротнички пропитавшая: там зияли раны от зубов, которые они, несомненно, друг другу наносили, ибо губы у них обоих тоже пылали красным. Укусы – метки – выставлялись напоказ. За молодожёнами шествовали другие лисы – видимо, родня: кто тоже получеловек, как худенькая курносая девочка в светлом одеянии, а кто в естестве своём до самого кончика хвоста, с длинной зубастой пастью, но тоже при наряде. А завершали вереницу совсем-совсем прозрачные существа, настолько, что с клубами тумана можно спутать. Словно лисы со всех концов Идзанами – и живые, и мёртвые – пришли засвидетельствовать новоявленный союз.