Книга Сказания о ёкаях, страница 139 – Анастасия Гор

И вытащил – пустую. Талисманов не было.

— Соя!

То, что это скорее ругательство, чем призыв действовать, Соя определённо не понял, зато благодаря тому и не мешкал. Кажется, недаром так кичился тем, что был у Странника учеником. При виде его оружия, уже закалённого изгнаниями – не поломанного, в отличие от меча Кёко, который она рефлекторно выставила перед собой, – злой полузвериный дух дёрнулся, вытянул лапу из грудины жениха, что-то оттуда вырвав, и исчез. Соя, несмотря на свою очевидную страсть к сражениям, вздохнул с облегчением. Именно это им сейчас было нужно – и только это они как оммёдзи сейчас сделать и могли. Прогнать, чтобы защитить.

Кровь, однако, продолжала течь, топя снег и упавшие в него фонари. Соя навис над обезглавленным выпотрошенным телом, а затем вдруг повалился навзничь рядом. То, что приземлилось на него откуда-то сверху, бросилось из сумрачного неба и сияния лисьего дождя, Кёко поначалу не разглядела и приняла за большую птицу, но, прищурившись, поняла – ошиблась. Наполовину. Размашистые чёрно-белые крылья подняли и развеяли вокруг себя туман. Три сильных взмаха – и Кёко, Странника и остальных на три кэна откинуло назад. Чешуйки на четырёхпалых лапах сверкнули, как металл, и птичьи когти у Сои на груди пригвоздили его к земле.

— Назовись! Кто вздумал беспорядки в моей деревне учинять? – пророкотал глубокий низкий голос из-за ощетиненных перьев, а затем крылья взмахнули ещё раз, и то, что казалось их продолжением, отделилось и стало озирающейся по сторонам человеческой головой, а часть перьев – обрамляющими её белоснежными волосами. – Ох нет… Нет!

Невеста осталась огненно-красной лисой и прошмыгнула под раскрытыми журавлиными крыльями, чтобы склониться над телом своего возлюбленного. Заскулила, заплакала, отчаянно пытаясь сплести свои три хвоста с его, неподвижными и посеревшими. Капающий с неба дождь перестал быть тёплым и стал ледяным – свадьба превратилась в похороны, а радость – в горе. Свет бесчисленных торо, разбросанных вокруг, угас, но туман не рассеялся, а ясный день не вернулся – и Кёко вместе со схватившим её за локоть Странником очутилась в темноте, пропитанной запахом лисьей крови и освещённой множеством горящих глаз. Кицунэ и другие появившиеся ёкаи обступили их со всех сторон.

То, что все лисы-оборотни страдают дисграфией, потому что письменность людям дана богами, а всё божественное этим хитрецам чуждо, Кёко слышала ещё давно. Поговаривали, будто в эпоху Хэйан, когда лисов тьма-тьмущая развелось, при знакомстве человека на всякий случай просили написать своё имя на дощечке, а на экзамене в сёгунат помимо стандартных вопросов, на которые ответы можно было и заучить, спрашивали ещё что-нибудь неожиданное – например, какой твой любимый цвет или время года. Словом, всячески пытали их каллиграфией, чтоб в притворстве уличить, ведь сочетание то – кицунэ и письменность – действительно было пыткой изощрённее некуда. Правда, ещё непонятно, для кого.

— Что это? – спросила Кёко. Она нависла над плечом сидящего Странника, на всякий случай придерживая двумя пальцами маску, которую он даже здесь, в тихой и уединённой минке, запретил снимать, и нетерпеливо подглядела за тем, что он старательно выводил вот уже несколько минут, слишком часто макая в чернила кисть. – Ты написал… «Капуста»?