Книга Сказания о ёкаях, страница 142 – Анастасия Гор

Вскоре, однако, запас её идей закончился, а дурные образы снова начали мелькать перед глазами, из-за чего она закрывать их и не хотела, бралась за любое занятие, только бы не спать. Красный фонтан и покатившаяся между фонарями голова словно отпечатались на изнанке её век. В нос вцепился тот едкий железистый запах, а смерть опять в костях засела. Заполнила их изнутри, как жидкий свинец, и утяжелила так, что Кёко даже не могла подняться.

— Тоже хочешь попробовать, милая? Вот, держи. Умеешь писать иероглиф «Защита»? Нет?.. А как твоё имя пишется, знаешь?

Кёко почесала щёку, забравшись пальцем под маску, которую, похоже, ей предстояло носить до самого их отбытия, потому что даже здесь за ними следили. Маленькая лисичка с тёмно-бурым, ещё не посветлевшим хвостом так возбуждённо виляла им под подолом фиалкового кимоно с жемчужной обидомэ^[79] на поясе, что то неприлично задиралось, демонстрируя всем её накрахмаленный дзюбан. Девочек в Идзанами учат самостоятельно завязывать оби ещё в семь лет, но не то эта лисичка была младше, чем выглядела, не то у неё попросту не было той, кто научил бы, – пояс её топорщился, завязанный неправильно, и сползал на копчик. Кёко не удержалась и поправила его, когда уступила лисичке своё место и вложила ей в руку кисть. Уши у девочки были такие же острые, как у Странника, и так же смешно дёргались, когда она над иероглифами корпела.

— Маё? – прочитала Кёко, когда, всё-таки умудрившись запачкать нос тушью, та закончила и на коленях отодвинулась назад. – Тебя зовут Маё?

Лисичка, что проводила их в эту минку и с тех пор не проронила ни слова, молча кивнула. Кёко списала эту молчаливость на тот же шок, что до сих пор преследовал её, ведь лисичка тоже невольно стала свидетельницей свадебного инцидента: она шла в задних рядах в белом одеянии и оказалась замызгана кровью, когда всё случилось. Пока Кёко писала, она всё это время застирывала окровавленное кимоно в кадке за ширмой.

— Маё – кицунэ, но пишет хорошо, линии прямые и чёткие, даже лучше, чем у меня в её годы, – громко сказала Кёко, не поворачиваясь к Страннику, но обращаясь именно к нему. – Интересно, почему так…

— Цыц, – буркнул он, не отрываясь от трубки. – Она полукровка. Это не считается.

— Полукровка? – удивилась Кёко и постыдилась, что они вот так обсуждают Маё вслух. Но, судя по тому, что она даже голову от пергамента не подняла, ей не было до того никакого дела. – Как ты узнал?..

Маё всё ещё держала кисточку, когда бамбуковые фусума вдруг отъехали в сторону, не дав Страннику ответить. Маё тут же побросала все принадлежности и вскочила, увидав в проёме того, кого они четверо ждали всё это время с таким же нетерпением, как окончания зимы.

— Простите за задержку. Мы пытались снять печать. Не получилось, – объявил он первым делом, чтобы они могли сразу разочарованно вздохнуть.

Подобные новости, обнаружила Кёко, переносились намного легче, когда их сообщал юноша столь возвышенной утончённой красоты. Она всё ещё рефлекторно пыталась найти в его рукавах фонарь – источник того перламутрового свечения, коим он озарял комнату, когда появлялся, прогоняя из неё все кривые и уродливые тени. Оно собиралось где-то у него под кожей и словно перекатывалось под алым струящимся кимоно, неуместно тонким для здешней погоды. Свечение будто опережало Киру на пару шагов, но при этом не касалось самого главного – его лица, оставляя фарфоровую, матовую бледность нетронутой. Волосы же свет в себя вбирали, но не отражали, словно платина поглощала его. Из-за этого сложно было разобрать, где заканчиваются они и начинаются крылья, которые, как накидка, лежали по бокам. Длинные и узкие белые перья примыкали к чёрным и походили на стрелы. Выглядели жёсткими, но были такими же мягкими, как у всех птиц – и у всех цуру, журавлей-оборотней, представителя которых Кёко впервые видела воочию и потому никак не могла наглядеться.