Книга Сказания о ёкаях, страница 198 – Анастасия Гор

Кёко не очень-то поверила в заверения Киры насчёт добровольности, потому что он добавил это уже после того, как она села напротив, сделала глоток на пробу и, услыхав о мясе, изменилась в лице. Проглотить, однако, всё-таки пришлось. Горячий отвар, который Кира налил ей из чайничка за спиной, и правда был сладким на вкус, сливочно-жирным, с лёгкой горчинкой в конце, будто в кипятке растворили ложку кунжутного масла. Кёко постаралась не представлять себе корову с лицом человека и, натянуто улыбнувшись, кивнула:

— Да, похоже на мёд. Немного.

— Ещё одна из тысячи тех причин, почему ёкаи перестали жить вместе с людьми. У них всегда всё просто… Если хочешь здоровую печень – съешь чужую, например, лисы или кошки. Если хочешь зоркое зрение – съешь глаза орла. А если хочешь себе особую силу, то съешь того, кто ей обладает… Даже молодость, бессмертие, дар прорицания или…

— Младенец, – выдохнула Кёко в чашку и отняла её от рта. Морозные укусы под рукавами юкаты, в которую она переоделась по приходу, чесались. – Я видела сегодня, как юки-онна несёт и баюкает смертное дитя.

— Ах, видимо, ты повстречала Юкиши, – улыбнулся Кира краешком губ, и Кёко передёрнулась. Так вот кого Кира вечно упоминал в разговорах! «Юки» ведь и вправду можно записать как с иероглифом «Удача», так и «Снег». – Её недаром зовут Матерью конаки-дзидзи. С ней сложно поладить. Это у тебя от неё на руках следы остались, да?

— При чём тут конаки-дзидзи? – переспросила Кёко и обомлела. Там, в камиурском храме, где она едва не вышла замуж за Юроичи Якумото, она уже слышала это слово. Конаки-дзидзи. Им оказался мононоке нерождённого ребёнка из чрева служанки Хаями Аманай, которую клятвой вечной любви и обманом столкнули в пропасть. – Получается… Тот ребёнок на руках юки-онны…

— Он мёртв или совсем скоро умрёт, – ответил спокойно Кира, будто это было само собой разумеющимся. И действительно, в том была логика: что иначе забыл бы смертный ребёнок на равнине Насу, минимум в пяти ри от людских селений? То, что сказал Кира, было ясно как белый день, но проще от этого не стало. – Все дети такие, кого приносит в деревню Юкиши. Она находит их в лесу и пытается облегчить их переход из этого мира в тот, помочь упокоиться и переродиться. Они как куданы – живут максимум неделю, как ни старайся, даже если повезёт найти их не до конца обмороженными. Несколько раз Юкиши пыталась вернуть таких детей людям, но… Кому они нужны, коль их оставили? Либо матери сами приносят, либо их мужья. Такие они, эти люди… Вот тебе и ещё одна причина.

Значит, вовсе не для жертвоприношения юки-онна несла то дитя и вовсе не в храм.

«Не злая, – поняла Кёко и вздохнула, – а скорбящая». И как она только не сошла с ума из раза в раз смотреть, как кто-то, толком не познавший жизнь, уже из неё уходит? Как существо, способное на такую жертвенность, может плести заговор против родной деревни?

«Или только против меня и Странника?.. Ничего не понимаю».

Что всё-таки обсуждали ёкаи тогда в храме и как с этим связан мононоке?

Кёко не заметила, как сделала ещё глоток чая, уткнулась отяжелевшим взглядом в свою чашку в свете андона и ирори, угли в котором немного разгулялись и разожглись поярче. И всё же этого едва хватало, чтобы Кира с Кёко видели друг друга. Зато короб за её спиной будто бы изнутри сиял: даже маленькое пламя отражалось в окованных металлом уголках, и не было ничего странного в том, как заворожённо Кира на них смотрел.