Книга Сказания о ёкаях, страница 201 – Анастасия Гор

Кровь хлынула по юкате рекой, и пояс Кёко из красно-золотого стал просто красным, весь целиком, сплошь все лунные нити и бронза. Ноги задёргались в воздухе, оторванные от пола, руки бессильно замолотили по лоснящейся шерсти, такой чёрной, что на фоне остальной комнаты её было бы не различить, если бы вокруг не зажглись андоны. Не такие, какие висели в доме Киры, правда, а ажурные, с росписью черепах, обещающих долголетие и плодовитость. Свадебные. Разбитый алтарь в форме лиса, покрытый сеточкой трещин, смотрел, как под сводом старых торий из Кёко вытекает вся кровь, а следом уходит жизнь. Кёко захлёбывалась в ней и даже не могла кричать, молча таращась на морду огромного, капающего вспененной слюной ногицунэ.

— Ах, – вздохнул он над ней. Огромные ноздри, каждая размером с кулак, раздулись, вбирая запах скорой смерти. От этого голодная слюна закапала ещё обильнее. – Врунишка! Значит, тебя зовут не Нана. Кто же ты такая? Поглядите на это сердце! Ни у одного ёкая такого не видел. Я хочу его себе!

На них смотрело множество гостей. Их жёлтые и красные глаза светились в темноте, но никто не пытался помочь Кёко.

«Оникс,– произнёс голос из темноты, и в этот раз он не принадлежал ни Страннику, ни Кёко. Она слышала его с пяти лет, но сейчас даже не могла вспомнить имя его владельца. – Это означает “вдовство” или “гибель в девичестве”».

Ногицунэ склонился ниже, а ещё спустя секунду Кёко узнала, каково это, когда тебя пожирают заживо. Ты видишь, как твои рёбра расходятся в стороны под натиском чужих зубов и языка, но ничего не можешь с этим поделать; плоть жуётся, кожа рвётся, а органы лопаются, исчезая один за другим в глубине голодной пасти. Кровь лилась чёрному лису прямо в рот, топила зарождающееся в ней довольное урчание, а желудок его делало тёплым, тяжёлым и сытым, в то время как Кёко становилась холодной и пустой. Страдание длилось долго, и всё это время она мечтала лишь о том, чтобы умереть. Чтобы тело перестало превращаться в бесформенное мясо; чтобы боль наконец-то прекратилась и чтобы зверь, вдоволь наевшись, отпустил и ей больше не пришлось выносить его уродство.

— Оставь её!

Когти выскользнули из её груди с противным влажным звуком. Кровь, которой и так почти не осталось, обрушилась дождём на камни. Кёко упала, ударилась спиной об пол и откатилась в сторону. Даже на то, чтобы сдвинуться, не хватало сил, и Кёко осталась лежать там, между лапами ногицунэ, но уже другого. Теперь их было два.

— Ах, я знал, что ты появишься! Я знал, что ты где-то здесь и ни за что взаправду не оставишь её одну. Покажись же мне по-настоящему! Где ты? Где ты?!

Ещё столько же, сколько Кёко смотрела на то, как сама же умирает, она смотрела на их бой. На то, как они грызлись, вонзались друг в друга так, что сразу стало ясно: сражаются не на жизнь, а на смерть; пока один из них последний вздох не сделает, другой не успокоится. Шкуры для обоих из тьмы пошили, оба взрастили множество хвостов и заточили зубы голодом, который даже целый мир не утолит. Два ногицунэ так переплелись, что почти слились воедино, и кровь брызнула во все стороны – чёрная и золотая.

Свадебные андоны загорелись, тории раскололись, лисий алтарь опять разбился. Кёко сомкнула веки, зная, что уже их не поднимет, и попыталась свернуться калачиком, прижимая ладонь к растерзанной груди, зажимая зияющие раны и протяжно плача.