Книга Сказания о ёкаях, страница 200 – Анастасия Гор

«Минуту… Разве не это он сказал, когда мы впервые встретились на рынке в Камиуре? Когда я пыталась отыскать чернильную рыбу для свадьбы с Якумото, но нашла вместо этого эфес для меча…»

— Конаки-дзидзи представлял реальную угрозу только для невест Юроичи Якумото. Вот ответ на мой вопрос, что случилось бы, если бы я не пришёл, – ты бы умерла, и всё.

«Да, точно! Мы сидели на чайной террасе в имении Хакуро, и Странник отчитывал меня за безрассудство, прежде чем устроил допрос и заявил, что ему надо поговорить с Ёримасой. Но… почему я слышу это сейчас?Вернее, зачем я это вспоминаю?»

Воспоминания. Вот что это было.

— Я изгоняю мононоке бесплатно, а потому приходится экономить и зарабатывать на всём остальном. К тому же ты теперь моя ученица… А за содержание учеников отвечает учитель. Это значит, что экономить мне отныне придётся ещё усерднее, в том числе свои силы.

— Моя работа не в том, чтобы помогать. Моя работа – изгонять мононоке.

— Она поверила. Она пришла. Сама отдала себя, а я… я забрал. Сердце Фусы. Маленькое, как у крольчонка, и такое же сладкое на вкус.

И так Кёко пришлось выслушивать ещё много-много всего, почти все их со Странником диалоги. Иногда к ним примешивался ещё один голос, её собственный, но не слова, а мысли. Даже наивное, допущенное поначалу «Дикий лис? Пфф, нет, на него он точно не похож!» и «Вот, значит, каково быть ученицей лучшего в Идзанами оммёдзи, в одиночку изгнавшего сотни мононоке. Словом, очень и очень никак».

Всё это наполнило темноту и минку – или другое место, где Кёко заперло нечто неведомое, – и она уже не знала, куда ей бежать, расплакалась и просто опустилась на пол.

Но каким-то образом сама собой очутилась напротив двери.

Одна из тех ширм, что разделяла хижину Киры на несколько комнат, с росписью из журавлиных крыльев. Кёко ахнула от облегчения, что наконец-то добралась до края темноты, протянула руку и дёрнула её в сторону, отодвигая. Там, за ней, и вправду распростиралась спальня. Ничего примечательного и изысканного, что отличало бы эту комнату от любой другой: скромный футон из сливочно-белого крепа, чабудай со стопкой деревянных дощечек – ещё с тех времён, когда не было книг, – напольная вешалка для одежды и несколько фонарей на гвоздях и крючках, как в комнате Кёко.

А под ними, прямо на голом полу, на коленях сидела лисица в белом.

— Маё?

Кёко не была уверена, что то и вправду она, но бурый хвост с чёрным кончиком, похожий на окунутую в чернила кисть, казался знакомым. Весь остальной бронзово-рыжий мех неопрятно пушился и топорщился. Застарелые багровые пятна шли вдоль запа́ха кимоно и каймы с серым узором. А может, те пятна были свежие… Потому что когда лисица обернулась, выпрямив сгорбленную спину, её морда тоже в крови оказалась, и больше всего рот. Маленький, зубастый, он пережёвывал ещё бьющееся сердце, которое она сжимала в когтях.

— Я сытая, – произнесла лисица, когда прожевала тянущиеся голубоватые жилы, перегрызя их клыками и вырвав из скользкого куска, который запихнула себе за щёку следом. – Но я должна продолжать есть. Я не должна подвести.

Кёко попятилась за порог комнаты, и ширма задвинулась обратно, едва не прищемив ей нос. Голова загудела, заныла, но эта боль не шла ни в какое сравнение с той, которая пронзила Кёко, когда ей спину насквозь пробила огромная когтистая лапа.