Книга Сказания о ёкаях, страница 222 – Анастасия Гор

— Говорю же, – фыркнул Соя и опустил нагинату, тем самым снова позволив Кёко свободно двигаться. Он и сам резко шагнул назад, оказался возле священного, драгоценного, заветного для всех короба и, как следует занеся ногу, отправил его в стену храма пинком. – Не нужен мне короб, тем более фальшивый!

«Слишком лёгкий! Так и знала!»

От удара тот пошёл трещинами, и во все стороны разлетелись бумажные талисманы, те самые, в поисках которых Кёко, проснувшись в день исчезновения Странника, растерянно по своему кимоно рыскала и которых не нашла. Странник всё же забрал их тогда ночью, но не для себя, а чтобы создать нечто, что всех их проведёт, увлечёт, удивит настолько, что заставит забыть о его исчезновении. В то время как там, на деле, под зачарованной бумагой скрывалась… корзина из бамбука! Самая простая, крестьянская, в какую ловят рыбу или собирают рис. Она покатилась вдоль стены, и Кёко нервно усмехнулась. Ну да, корзина ведь и впрямь совсем нетяжёлая… В отличие от настоящего короба из дерева и костей.

— Нет! – взвизгнула Маё, подорвалась с места и чуть было не бросилась к пленённому Кире, но женщина, что белее снега, воплощение зимы, явившаяся вместе со Странником, перехватила её на полушаге и крепко схватила за плечи.

— Тише, дитя! Скоро всё закончится, и мы свободны станем.

— Кёко, – позвал Странник, и она могла поклясться, что ещё никто её так по имени не называл, а она ещё никогда не была так тому рада. – Не считая последнего пункта про Тамамо, ты всё верно разгадала. Все ведь слышали, да? Да? – Странник повысил голос, когда с первого раза ёкаи не кивнули, и ощерился так широко, будто хотел, чтобы они все зубы его пересчитали – всегда острые, как гвозди, но сейчас выглядящие ещё острее. – Это моя ученица! Моя! Это я её всему научил! А теперь… пора ощипать твои пёрышки, ногицунэ.

Первым, что бросилось Кёко в глаза, было то, что Странник выглядит довольным, а вторым – что это на самом деле лишь притворство. Зубы его неспроста острее стали, а кумадори – сплошь и беспробудно чёрным.

Всё плохо. Очень, очень плохо.

Но по крайней мере, не с ним. Кёко никогда не забудет, каким он был ещё четыре дня назад: болезненный и изнурённый собственной природой и проклятием, обрушившимся на него за то, что он посмел эту природу пробудить; его кожа всегда была молочной, но румянец не был ему чужд так, как Кёко, – и всё же оставил его тогда белым накрахмаленным полотном. Оттого было так отрадно видеть его теперь, вновь живым и сильным. Глаза – снова зелень и опасный гулкий лес. Та трещина, через которую чёрные лисьи хвосты пробивались, развеваясь за его спиной, окончательно срослась, а сами хвосты ушли. Холодный ветер только вьющиеся волосы трепал, блестящие и собранные лентой у лопаток. На пурпурных рукавах не осталось грязных зачерствевших пятен, спина стала идеально прямой и ровной, и каждый шаг пружинил, лёгкий, будто Странник ничего не весит и парит. Так он быстро миновал ряды хлынувших в стороны ёкаев и подошёл к церемониальному столу и Кире, неся короб на плечах, на сей раз, без сомнений, настоящий.

— Кёко, – произнёс он снова, мягко, ласково, и что-то такое извиняющееся было в этом его тоне, что Кёко, даже не уверенная, за что конкретно он прощения просит (и просит ли вообще), сразу же ему его дала. Последний уцелевший цукумогами подскочил и пропел у Странника на плече мелодично, как будто вместо хозяина пытался объясниться. – Отойди назад, Кёко. Соя, следи за сикигами.