Книга Сказания о ёкаях, страница 233 – Анастасия Гор

— Кёко! Держись за меня.

Даже в таком состоянии, ползком на рваном животе и вся в крови, она искала Кусанаги-но цуруги – «Меч, мой меч! Реликвия Хакуро осталась там!», – потому и не заметила, как Соя её нашёл. Сам весь изрезанный и искромсанный, даже не в силах нагинату поднять, не то что человека. Он оттого Кёко и не понёс, а потащил, кое-как удерживая одной рукой её, а второй – холку подворачивающей все четыре лапы Мио. Пещера трещала и ссыпалась: вслед за мелкой галькой с потолка обрушивались целые валуны. Два лиса рвали на части и друг друга, и храм – оставаться там было попросту опасно. Коль не обломки их похоронят, так грызущиеся туши.

— Держись, держись. Мы уходим отсюда.

Темнота над головой сменилась серым небом, а грязный камень – покровом чистым и белоснежным, как свадебный наряд. Соя тащил Кёко за собой по снегу, и снег этот окрашивался в красный под её спиной. Холод слегка притупил боль и замедлил кровотечение. Они остановились у дерева в пяти кэнах от входа в пещеру: Соя то ли не мог идти дальше, тоже упав, то ли ждал вердикта – кто появится из пещеры первым и станет победителем. Страшные звуки оттуда доносились ещё несколько минут: рычание и вой, грохот и скулёж, а затем вдруг – тишина. Кёко только повернуть голову смогла и разлепить заиндевевшие ресницы. Она тоже ждала – смерти и того, кто её приносил, путешествуя по Идзанами с деревянным коробом и наказанием Матери. Это ожидание ощущалось как вечность, только снег кружился над деревьями и бесшумно ложился на алую, тянущуюся к ним тропу, пытаясь её прикрыть.

Когда из темноты пещеры показалась длинная чёрная морда, Соя вытер рукавом свою треснувшую маску, снова встал на ноги и выставил нагинату. Зверь хромал, но шёл уверенно, огромные лапы оставляли на снегу такие же огромные следы. В глазах у Кёко всё двоилось, поэтому она никак не могла сосчитать хвосты: один, два, три… Семь их или девять?

Ивару или Кира?

Ответом ей стало то, как Соя уронил свою нагинату. Та воткнулась в землю, а сам Соя отступил на шаг назад от Кёко, оставив её одну, и поклонился. Чёрная шерсть была мягкой и тёплой, пахла терпким звериным мускусом, и Кёко прижала ладони к своим ранам под рёбрами не для того, чтобы остановить кровь, а чтобы не запачкать блестящий мех. Хвосты укрыли её, обернули в кокон, образовав безопасное мягкое ложе, и притянули под опустившиеся лапы. Мокрый нос ткнулся в её щёку.

Даже ребёнком Кёко так сильно не плакала, как сейчас, когда Ивару обнял её.

— Успокойся, успокойся… Тише…

— Я умру? – всхлипнула Кёко. Это всё, о чём она могла думать теперь, когда убедилась в том, что её учитель жив. Страх за себя оказался слабее, чем страх за него, но вернулся вместе с пульсирующей болью в верхней половине тела. Кёко даже не смотрела туда, знала, что увиденное её не обнадёжит. После такого не выживают. После такого умирают в агонии, истекая кровью, прямо как она сейчас.

— Нет, конечно. Ты не умрёшь, – сказал Ивару, обхватывая и зажимая её залитый кровью живот своим хвостом. – Кто иначе расскажет миру сказания о мононоке? Их ведь ещё так много.

Его слюна и вправду действовала как маковое молоко и лучшие обезболивающие снадобья. Он принялся зализывать раны, которые было невозможно даже зашить, и Кёко расплакалась сильнее прежнего, тронутая его стараниями. Лицо намокло, бледные щёки обветрились. Она кое-как свернулась калачиком и вцепилась в чёрный мех пальцами, стараясь изо всех сил, чтобы они не разжимались как можно дольше. Лишь когда этот момент всё же пришёл и её хватка, несмотря на все усилия, ослабла, Кёко наконец-то закрыла глаза и признала, что больше не может. Она слышала урчание и чувствовала язык, скребущий по изорванной коже, даже когда сам Ивару повалился в снег рядом с ней и тоже застыл.