Книга Сказания о ёкаях, страница 236 – Анастасия Гор

— Не бойся. Тебя он не убьёт, как тех, других. Всё ещё считает тебя примерной матерью, думает, ты за него. И это хорошо. Ты знаешь, что любой неверный шаг может стоить тебе жизни. Пускай так и дальше будет, – сказал Странник юки-онне напоследок, зевая столь широко, что Кёко, парящая где-то под потолком, могла посчитать все его зубы и выпирающие клыки в особенности. Два сверху и два снизу. – Просто постарайся устроить всё так, чтобы никто меня не нашёл. Но если что серьёзное случится с моей ученицей или вдруг пойдёт не так – сразу разбуди. А теперь… Спокойной ночи.

И Странник затих, а Юкиши, закончив прихорашивать робай у порога, занавесила ширму в довесок одеялом, чтобы она точно нигде не просвечивала. На хрустальном очаге закипал суп, крышка на котелке уже подпрыгивала, а неподалёку сквозняк раскачивал пустую колыбель из овчинной выделки и папоротниковых листьев, на которую Юкиши бросила тоскливый взгляд. Затем минка словно бы развалилась, краски размазались и поплыли вместе с тонкими, вылепленными чертами лица юки-онны. Если Странник ещё не спал до этого момента, то в ту секунду, очевидно, уснул. Его воспоминание оборвалось, и всё, что Кёко прежде могла разглядеть в хижине, тоже исчезло.

Зато появилась она сама, обмякшая на длинных тонких руках, обрамлённых у плеч чёрно-белыми крыльями, а на запястьях – багряным шёлком.

Даже не привязанная к телу сейчас, всего лишь бесплотный дух и отщипанный кусочек сознания, Кёко испытала прилив дурноты от этого зрелища. Кира даже не пытался быть бережным: унеся из общего зала, не уложил её на футон, а кинул. Но одеяло сверху натянул и поправил положение ног так, как если бы Кёко легла сама и сама же уснула, и снотворный чай с молоком кудана был здесь ни при чём. Андон на крючке уже перегорел и погас к тому часу, как он с ней закончил.

Кёко впервые видела себя вот так со стороны. Оказывается, волосы её отросли уже до плеч, а когда путались – «Прав был папа!», – и впрямь напоминали воронье гнездо. И вовсе не стаскивала ночью с неё одеяло Мио, которую она каждый раз в том обвиняла: Кёко сама раскрывалась, как почти сразу раскрылась и сейчас, когда Кира ушёл и бесшумно задвинул за собой ширму.

«Должно быть, я всё ещё вижу тот кошмар-пророчество про свадьбу», – догадалась она, заметив, что на лбу у неё блестит пот, да в таком количестве, как если бы её окунули лицом в реку.

— Ты хорошо справляешься, юная госпожа. Я и не подозревал, что ты всё это в памяти хранишь, даже нашу встречу. Потерпи… Совсем чуть-чуть осталось.

Всё это время Кёко считала, что и голос Странника ей тогда приснился; как и его рука на её всклоченной макушке, и ласковое утешение под самым ухом. Если не порождение молока кудана и вмешательства Киры, который всю её память тогда наизнанку вывернул, то, должно быть, обыкновенный плод девичьей тоски и чувств. Но были, оказывается, настоящими и голос, и рука, и утешение – всё это откуда-то из-за фусума просочилось и выросло в фигуру, лишь наполовину осязаемую. Старый, заживающий укус на плече у Кёко, который на мгновение вспыхнул в темноте красным.

— Скоро я наберусь сил и вернусь к тебе…

— Ты всё-таки навещал меня в ту ночь! И Киру из моей головы прогнал!

Кёко сама не ожидала, что так воскликнет. Что она вообще способна говорить. Будь этот мир всего лишь сновидением внутри другого сна, прошлым или же иллюзией, а она – по-настоящему оторванным от тела духом – может быть, уже тела даже не имеющим, окончательно с ним расставшимся, – то у неё бы ничего не получилось. Ведь именно из-за этого участь призраков даже незавиднее, чем участь мононоке: мелькаешь тут и там, видишь то и это, слышишь всякое, но ни на что повлиять не можешь и даже ничего не ощущаешь. Однако Кёко сразу следовало заметить: всё это время она что-то да чувствовала, причём просто прекрасно и так же остро, как вживую. Боль в грудине, покалывание на коже, жжение на пальцах.