Книга Сказания о ёкаях, страница 74 – Анастасия Гор

— Мы знали, что их убивают гю с Ёсино, а знать и не пытаться препятствовать сродни участию! – воскликнула она, заворачиваясь в шаль до самого носа, чтобы спрятать в ней сотрясающие её рыдания. Странник и тот удивлённо уточнил:

— То есть мононоке Такао не причастен к самим убийствам?

Раскаявшаяся дзёро закивала часто и зажмурилась крепко.

— Мононоке их только заражал. Убивали Ёсино с гю, говорю же. Первого, кто заразился, Ёсино заперла там, где раньше держала Такао. Если бы кто-то узнал, что в «Бэнтэн» побывал заражённый – не важно, здесь он заразился или где-то ещё, – нас бы тут же закрыли. Поэтому, когда тот сбежать попытался, Ёсино поняла, что без толку исцеления ждать. Они его добили. И со всеми последующими расправлялись так же: или душили, или закалывали, а потом срезали кожу с рук и лица, чтобы язвы скрыть, и выносили к реке или в снег куда-нибудь подальше от «Бэнтэн». Страшные смерти! Страшные люди!

Ужас прошиб Кёко до костей, будто её саму в сугроб засунули. Взгляд метнулся к лицу Эи, но ничего нового там не нашёл. Конечно же, она и об этом знала.

— Хм. – Странника редко удавалось погрузить в такие глубокие раздумья, чтоб он, когда все ждут его ответа, замолкал на несколько минут. Он сосредоточенно вглядывался в пламя сотой свечи, для которой отводилось отдельное место – в центре круга между подушками. Затем Странник забормотал под нос, скорее самому себе, нежели кому-то: – Это объясняет, как она накопила столько ки, чтобы заразить весь «Бэнтэн» разом. Вопреки распространённому мнению, намного лучше, когда мононоке убивает, чем неубивает… В связи с этим ки у него, вероятно, сейчас даже больше, чем я предполагал. Изгнание обещает быть опасным…

— Но почему именно паучья лихорадка? – решила спросить Кёко, не постеснявшись перебить. Остальные тоже смотрели на Странника и задавались тем же вопросом.

— Полагаю, потому что между паучьей лихорадкой и сифилисом присутствует историческая параллель. Первый случай лихорадки был зафиксирован в другом квартале удовольствий, в Ёсиваре, что в столице, – пояснил терпеливо тот, подтянул к себе один из фонарей и пощёлкал ногтем по разноцветной, раскрашенной в павлиний хвост бумаге. – Тогда эту болезнь ошибочно приняли за сифилис и лечили соответствующе, что и привело к её распространению по всей стране. Ибо паучья лихорадка не половым путём передаётся, а через гной, кровь и сукровицу, которые выделяются из язв. Умирать от неё куда страшнее, чем от сифилиса: кровь становится такой густой, что попросту закупоривает вены, и они слипаются. Ну, – он задрал голову, будто сквозь потолок мог видеть, – это вы уже и так знаете. Возможно, Такао просто хочет, чтобы вы страдали, но чтобы это было по-своему красиво, как она.

Все ойран в кругу поёжились. Несколько из них расплакались вслед за отказывающейся успокаиваться дзёро, уже промочившей всю шаль, а несколько – опустились на подушки так, будто лишились чувств. Эи осталась сидеть недвижно, словно её кровь тоже загустела и тело обратилось в камень. Когда все наконец-то замолчали, Кёко быстро подсчитала оставшиеся свечи: их осталось шесть. Видимо, дух Такао-даю, незримый и витающий в самом воздухе, точно настоящая болезнь, сам решал, что ей считать за кайданкай – целый рассказ или даже одну случайно обронённую фразу.