Книга Сказания о ёкаях, страница 77 – Анастасия Гор

— На улицу.

— В каком смысле?

— Он каким-то образом разрезал твою печать ножом и выпрыгнул в окно.

«Я всё-таки виновата».

Причем, поняла Кёко спустя секунду, провинилась она вдвойне, ведь только что рассказала ещё одну историю.

— Вот же угораздило стать учителем, – вздохнул устало Странник.

Кажется, затем он выругался или, может быть, даже проклял Кёко за её недальновидность – слово прозвучало на диалекте, доселе ей неизвестном, резкое и шипящее. Следом верхняя губа его поджалась по-звериному, и показались передние зубы, острые, как гвозди, с двумя крупными клыками по бокам, которые показывались лишь тогда, когда что-то приводило Странника в бешенство (например, промокшие таби, когда он, забывая смотреть под ноги, наступал в лужу). Так или иначе, Кёко не разобрала, потому что весь «Бэнтэн» вдруг заходил ходуном, и ей стало уже не до этого.

Сотая свеча уронила последнюю каплю воска на пол и затухла. А следом явилось обещанное ею чудище.

— Не смотри наверх, не смотри наверх, не смотри наверх… – убеждала себя закутанная в шаль дзёро, единственная, кто остался сидеть на своём месте, подобрав к груди коленки. Гарцующий свет раскачивающихся фонарей проложил зазубренные тени к её носкам, с висков из-под вьющейся чёлки катился пот, когда она пересиливала инстинкты и упрямо тянула задирающийся подбородок вниз. – Не смотри, не смотри… – И всё же вдруг посмотрела, когда ощутила чьё-то дыхание на затылке. – Ох, слава Идзанами! Там ничего нет!

Да, на потолке и вправду уже ничего не было.

Потому что огромный мононоке Такао-даю стоял у дзёро за спиной.

То, что это никакой не ноппэрапон, стало понятно сразу. Глаза у неё всё-таки были, правда, зашитые, как у тех, кто, по опасениям окружающих или родственников, практиковал тайное колдовство и от кого хотели защититься даже после смерти, «запечатать». Нос тоже был – маленький, аккуратный, – да и рот. Но из последнего торчал бутон ликориса, похожий на лезущего из горла окровавленного паука. Такими же, не то вышитыми, не то живыми лилиями и золотом было выедено всё её роскошное – под стать великой таю – красное кимоно, запахнутое справа налево, как одежда покойников. А заколок в высоко собранных, покрытых воском волосах торчало так много, что они образовывали корону, цепочки на них так громко звенели, что почти заглушали звон бубенцов на поясе Кёко. Ноги длинные-длинные, но руки, схватившие вздрогнувшую дзёро за плечи, – ещё длиннее, с узловатыми пальцами, покрытыми язвами, в которых вместо крови растёкся дёготь. Кёко ещё никогда не видела настолько прекрасных мононоке – и в то же время таких уродливых.

«Вот, значит, как выглядит паучья лихорадка во плоти».

Впервые Кёко чувствовала, чтобы к запаху мононоке примешивался запах болезни. Кислый пот, засохший на грязной коже, и моча с рвотой на нестиранном месяцами белье – и всё это под удушающей сладостью цветов и благовоний. Кёко аж затошнило.

— Не дайте ей себя коснуться! Бегите наверх! – крикнул Странник остальным. Но не дзёро – для неё было уже слишком поздно.

Там, где её за шею обхватили иссиня-чёрные пальцы, вмиг вздулись волдыри, а там, где кожи дзёро коснулись ожившие на красном кимоно ликорисы, – похожие на них язвы. Цветы обняли её со спины, принялись баюкать в мягких, цепких лепестках. Кёко буквально видела, как душа дзёро застряла у той в горле, на подходе к распахнувшемуся в беззвучном крике рту, прежде чем жизнь угасла в её глазах. Болезнь, от которой обычно умирают за несколько недель, пожрала дзёро за считаные секунды: язвы раскрылись по всему её телу, как бутоны, и кровь хлынула вперемешку с гноем. Из хватки мононоке дзёро не выпала, а вытекла – и разлилась по полу зловонным месивом.