Книга Сказания о ёкаях, страница 88 – Анастасия Гор

Он научился её покидать.

И так началось веселье.

«Призрак! Клянусь, здесь был призрак, это он побил всю посуду, не я!» – верещали кухарки, когда он пробегал мимо стола, поднимал за собой грохот кастрюль и ронял старинные вазы. Дворцовые коты-крысоловы выгибались колесом и провожали его шипением. Оказывается, многие слуги презирали его отца, но ещё больше презирали друг друга: мальчик регулярно подслушивал сплетни, стал невольным свидетелем четырёх заговоров и четырёх же казней во внешнем дворе (когда эти самые заговоры были раскрыты). Ещё он узнал, что порой ненависть – всего лишь форма любви, когда подсматривал за тем, как страж, вечно ссорившийся со служанкой внутренних покоев, – «Ты не имеешь права меня не впускать!» и «Ты сама виновата, что ходишь так поздно!» – уединились за полночь в тёмном саду. Первую неделю мальчик только до кустов с азалиями и мог доходить, прежде чем его возвращало обратно. На вторую неделю он смог добраться уже до ворот… И чем дольше он болел, тем дальше собственное тело его отпускало. От этого мальчик впервые в жизни испытывал предвкушение: однажды он точно сможет уйти из дворца!

— Моя работа – изгонять мононоке.

«Оммёдзи! Во дворце настоящий оммёдзи! Надо же… А ведь выглядит один в один как торговец хина-нингё. По крайней мере, пока не повернётся лицом».

Мальчик совершенно не так представлял себе легендарного оммёдзи, о приезде которого в столицу вот уже месяц кряду шептались во всём дворце, – «Какой-то больно щуплый и низкий…», – и всегда думал, что тот, кого даже стража почему-то именует Великим, будет выглядеть минимум как его папа – «Большой, широкоплечий и сильный, чтобы злых духов одним махом, как все твердят, побеждать!». И всё же, несмотря на скромную комплекцию, миловидный лик и мягкий голос под стать ему, великий человек в пурпурном кимоно без какого-либо труда спровадил прочь гонца с гербом хризантемы с шестнадцатью лепестками^[53], когда за ним послали впервые. Лишь когда за ним послали в четвёртый раз и отправили для пущего убеждения пятьдесят самураев в боевом облачении, он явился и встал перед золотым троном, но продолжал твердить:

— Ещё раз: моя работа – изгонять мононоке, господин. Я не учёный муж и уж тем более не лекарь. Хотите ему помочь? Так пошлите за каннуси и мико, пусть стоят возле постели и молятся за его душу, чтобы отпустил её из своей паутины красный паук.

Уж если даже мальчик тогда, в свои-то годы, знал это, то оммёдзи в пурпурном кимоно должен был знать и подавно: красный паук никого не отпускает, тем более не отпустит он единственного наследника сёгуна, ибо то самый лакомый за последние годы кусок. Паук сильно любит лакомства. Может быть, за запах особый или природу, благородную кровь, которой инстинктивно стремится разбавить свою дрянную. Благовония из агара и сандала вовсе не отгоняют его – это лишь приправа для поедаемой плоти. Паук явно с числами не в ладах (прямо как этот человек в пурпурном – с вежливыми отказами): только один после паучьей лихорадки выживает – и гибнет девять других.

— Ты проводишь ритуалы изгнания без надзора и одобрения Департамента божеств. Ты не приходишься родственником никому из пяти великих семей – Абэ, Сасаки, Ходжо, Хакуро или же Якихиро, – не проходил у них обучение и не подавал своё имя в списки частных экзорцистов. Тебя прозвали Великим, но, пока ты бесчинствуешь, величия в тебе не больше, чем у обычных мошенников. За такое полагается казнь.